Я ввёл в уравнение новую переменную. Николая. Это был щит. Никто в здравом уме не полезет убивать Императора в покои наследника (ну, почти наследника), где полно охраны и совсем другая логистика.
Офицер поморщился.
— К щенку ходит… Это неудобно. Там вход отдельный, подходы просматриваются.
— Вот и я говорю, — подхватил я, развивая успех. — Лезть сейчас — самоубийство. Охрана на взводе. Ламздорф лютует, ищет крамолу под каждой кроватью. Если сунетесь на этой неделе — положат всех в коридоре, даже пискнуть не успеете.
— Ты нас трусости учить вздумал, холоп? — вдруг вызверился он, ударив ладонью по столу. Свеча подпрыгнула. — Мы не за свои шкуры трясёмся! Россия гибнет! Тиран продаёт нас французам! А ты мне про охрану поёшь?
Ага. Идейный. Самый опасный вид. Ему плевать на логику, ему нужна жертва.
— Не трусости, ваше благородие, — я сделал лицо кирпичом. — А тактике. Вы ж военный человек, должны понимать. Штурм без рекогносцировки — это мясорубка. Я вам, как своему, говорю — не время сейчас. Надо выждать. Пусть успокоятся. Пусть бдительность притупится.
Он смотрел на меня сверлящим взглядом, пытаясь найти подвох. Я стоял смирно, изображая преданного делу (и, видимо, деньгам) агента. В голове крутилась только одна мысль: «Верь мне, идиот. Верь мне и отложи свои кинжалы хотя бы на месяц. Дай мне время закончить штуцер. Дай мне время предупредить, но так, чтобы не подставить свою шею».
— Выждать… — прошипел он. — Мы и так ждём слишком долго. Каждый день промедления — это позор.
Он резко встал и прошёлся по тесной каморке. Три шага туда, три обратно. Как зверь в клетке.
— Ладно, — бросил он, не глядя на меня. — Может, ты и прав. Если там всё так плотно, как ты поёшь… Рисковать я не имею права. Нам нужен верный шанс. Один удар — и всё кончено.
Я едва сдержал выдох облегчения. Сработало.
— Но ты, — он резко развернулся и ткнул в меня пальцем, — головой отвечаешь. Ты теперь наши глаза и уши. Будешь докладывать обо всем. Кто пришёл, кто ушёл, когда смена, когда Император в сортир ходит. Понял?
— Так точно, — гаркнул я, невольно выпрямляясь.
— И вот ещё что… — он подошёл вплотную. — Про схему ты прав. Дрянь схема. Нарисуешь новую. Подробную. Со всеми твоими «перегородками» и постами. Срок — три дня. Принесёшь сюда же. Петьке передашь, — он кивнул в сторону двери, за которой остался «Серый».
Три дня. Это вечность. За три дня можно успеть сбежать в Америку, изобрести пулемёт или умереть от простуды.
— Сделаю, — кивнул я. — Только бумага нужна. И карандаш. А то там с этим строго, каждую страницу считают.
Он сунул руку в карман сюртука и вытащил серебряный рубль. Бросил его на стол. Монета со звоном прокатилась по доскам и замерла, сверкая тусклым боком в свете свечи.
— Купишь. И вот ещё что… на, выпей. А то рожа у тебя слишком уж трезвая для того, кем ты прикидываешься.
Он достал из-под стола пыльную бутылку без этикетки и грубо плеснул мутную жидкость в кружку.
— Пей. За успех нашего дела.
Это была проверка. Отказ вызовет подозрение. Алкаш никогда бы не отказался от халявной выпивки.