Ему было плевать на статус. Плевать на гордость. Он просто боялся потерять единственного человека, который не врал ему и не пытался сломать.
Тридцать секунд. Я дал ему ровно тридцать секунд.
— Ваше Высочество, — тихо начал я.
— Нет! Не спорь! — он почти кричал, захлёбываясь воздухом. — Ты не понимаешь! Он страшный человек! Он ни перед чем не остановится! Я не смогу тебя защитить, я не…
Довольно.
Я перехватил его руки. Жёстко. Сжал его худые плечи своими рабочими ручищами и встряхнул. Один раз. Сильно. Так, что его голова мотнулась, а зубы клацнули.
Шок — лучший способ прервать истерику. Перезагрузка системы.
— Отставить! — рявкнул я. Не громко, но с той металлической интонацией, которой учат сержантов в учебке.
Николай замер. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на лёд. Слёзы ещё текли по щекам, оставляя светлые дорожки на пыльном лице, но в глазах начало появляться осмысленное выражение.
— Император не плачет, Николай Павлович, — произнёс я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос звучал глухо и тяжело. — Император не бьётся в истерике. Император думает. И действует.
Я отпустил его плечи, но продолжал удерживать взглядом.
— Вы предлагаете мне бежать? Дезертировать? Оставить поле боя, потому что противник применил грязный приём?
— Это не дезертирство, — прошептал он, вытирая лицо рукавом рубашки. — Это спасение жизни. Твоей жизни.
— Это поражение, — отрезал я. — Моё и Ваше.
Я шагнул к нему вплотную, нависая, давя авторитетом, которого у меня, по идее, быть не должно.
— Вы понимаете, что будет, если я уеду? Вы думаете, Ламздорф успокоится? Чёрта с два. Он победит. Он поймёт, что вас можно сломать. Что можно отобрать у вас всё, что вам дорого — друзей, наставников, игрушки, идеи — просто пригрозив силой.
Николай опустил голову. Его плечи поникли.
— И тогда вы останетесь один, — я добивал его правдой, жестокой, как удар хлыста. — Один в этой золотой клетке. И он вас доломает. Он вытравит из вас всё живое. Сделает из вас то, что хочет: удобную, послушную куклу в мундире с эполетами. Того самого солдафона, который будет красиво маршировать на плацу, подписывать указы, не читая, и бояться собственной тени.
Я сделал паузу, давая словам впитаться.
— Россия получит царя-марионетку, которым будет рулить старый, злобный интриган. Вам это надо? Вы хотите стать таким?
Мальчик молчал. Я видел, как в нём идёт борьба. Страх за меня боролся с гордостью. С тем самым стержнем Романовых, который я так старательно в нём искал и полировал последние недели.
Он поднял голову. Слёзы высохли. Глаза стали сухими и твёрдыми. Озёра отчаяния замерзли, превратившись в лёд Ладожского озера зимой.
— Нет, — выдохнул он. Тихо, но твёрдо. — Нет. Мне это не надо. Я не кукла.
— Тогда вытрите сопли, Ваше Высочество, — грубо сказал я. — И слушайте сюда.
Я развернулся и поднял с пола листы с чертежами. Уголь смазался, бумага была помята, но схема пули Минье была видна отчётливо.
— Мы не бежим. Мы не прячемся. Мы переходим в контратаку.
Я сунул ему под нос рисунок.
— Смотрите. Внимательно смотрите.