Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.
И начал.
Вжик. Вжик. Вжик.
Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.
Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.
Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.
Минута. Две.
Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.
— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.
Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».
Я открутил тиски, достал шестерню и бросил её Потапу.
Он поймал её своей ручищей-ковшом. Поднес к глазам. Щурился долго. Провел пальцем по обработанной грани. Его ноготь скользнул по металлу, не встретив ни малейшего сопротивления.
Он посмотрел на Кузьму. Потом на меня.
В его глазах исчезло презрение. Там появилось удивление смешанное с… узнаванием. Рыбак рыбака видит издалека. Мастер увидел мастера.
— Гладко, — буркнул он. Это прозвучало как высшая похвала. — Рука у тебя… твердая, немец. Не барская.
— Я не барин, — ответил я, вытирая пот со лба. — Я инженер. И мне нужны ваши руки, Потап. Потому что у меня две, а работы здесь на десятерых.
Кузьма, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и шагнул к верстаку.
— А ну, дай-ка сюда, — он взял другую шестерню. — Покажь, где там твоя… вильвента. Неужто мы хуже немца железо грызем?
Лед тронулся.
* * *
С этого дня наш сарай превратился в филиал ада, но ада конструктивного.
Здесь постоянно стоял гул. Визжали напильники, звенели молотки, гудело пламя в маленьком переносном горне.
Наш Франкенштейн рос.
На дубовую раму станка легла чугунная станина. Мы выравнивали её три дня, шабря поверхность вручную, сверяясь по натянутой нитке.
Потап ворчал, что «зачем такая гладкость, чай не зеркало», но скрёб шабером с усердием маньяка. Кузьма колдовал над передней бабкой, подгоняя все до миллиметра.
Николай… О, Николай был везде.
Он исчез для двора. Уроки французского, фехтование, танцы — всё это стало досадной помехой, фоном. Он сбегал в мастерскую при любой возможности, а иногда и без неё.
Ламздорф бесился. До меня доходили слухи, что генерал рвал и метал, строчил доносы Императору, жаловался, что «Наследника превращают в чумазого мастерового».
Но Александр молчал. Видимо, Николай всё же показывал ему мои чертежи, да и тот разговор, что был между нами, сделали своё дело. Тень Аракчеева прикрывала нас надежнее любой брони.
— Максим, смотри! — кричал Николай, перекрикивая визг пилы. — Я выточил!
Он подбегал ко мне, держа в руках простую деревянную заготовку. Его лицо было в деревянной стружке, на носу красовалась пыль, а руки…