— Это не дырка, Кузьма. Это юбка.
Я взял ведро с водой, в котором мы обычно закаляли резцы.
— Смотрите.
Я бросил в воду круглый деревянный шарик. Он плюхнулся и сразу всплыл, болтаясь на поверхности хаотично. Потом я взял свою модель — «жёлудь» с полостью. Бросил её с силой. Она вошла в воду носом, оставляя за собой ровный след из пузырьков, и пошла ко дну строго вертикально. И только потеряв инерцию броска стала всплывать.
Грубая баллистика на пальцах, но это сработало.
— Когда порох вспыхивает, — начал объяснять я, рисуя в воздухе взрыв, — газы бьют в дно пули. Со страшной силой. Сотни атмосфер. Если дно сплошное — пуля просто летит вперёд. Но здесь дно полое. Стенки тонкие. Газ работает как клин. Он распирает эту юбку изнутри.
Я сжал кулак и резко разжал пальцы, показывая расширение.
— Пуля толстеет. Мгновенно. Её края вжимаются в нарезы ствола намертво. Герметичность — полная. Никакого прорыва газов. Вся сила взрыва уходит на разгон, а нарезы раскручивают её так, что она воет в полёте.
Потап крякнул и почесал затылок. Он был мастером старой школы, привыкшим к тому, что пулю в нарезной штуцер нужно забивать молотком полчаса, матерясь и потея. А тут…
— Так она ж… свободно в ствол падает? — спросил он недоверчиво. — Меньше калибра?
— Так точно. Заряжается легко, как в гладкоствол. А стреляет — как штуцер. Скорострельность мушкета, точность винтовки.
Старший мастер долго молчал. Он взял чертёж, поднёс его к самой лучине, разглядывая мои каракули. Его палец медленно вёл по линии ствола, словно ощупывая невидимый металл.
— Вот оно значит как, — наконец произнёс он. В его голосе не было восторга, только признание факта. — Ох, хитро девка пляшет. Только вот что я тебе скажу, Максим…
Он поднял на меня взгляд.
— Железо такое не возьмёт. Обычное кричное — говно, прости за прямоту. Мягкое оно. Нарезы эти твои… тонкие, глубокие. Сотрутся после десятка выстрелов. Или пулю раздует так, что ствол в ромашку развернёт.
Я кивнул. Я ждал этого.
— Знаю, Потап. Железо не пойдёт.
— Сталь нужна, — припечатал мастер. — Хорошая сталь. Вязкая, но твёрдая. Тигельная. Как на булате, только без узоров, чтоб однородная была.
Тигельная сталь. Святой Грааль металлургии XIX века. Англичане хранят секрет как зеницу ока. У нас на Урале что-то пробуют, но пока — слёзы.
Но я химик-самоучка с «Хабра». Я знаю теорию.
— Мы сварим её, — спокойно сказал я.
— Сварим? — Кузьма вытаращил глаза. — В горшке, что ль?
— В тигле, Кузьма. В графитовом тигле. Нам нужен углерод. Много углерода. Древесный уголь пойдёт, но нужно его очистить. И… — я на секунду замялся, вспоминая формулу легирования Гадфильда, которая появится лет через семьдесят. — Марганец.
— Чего? — не понял Николай.
— Чёрная руда, Ваше Высочество. Пиролюзит. Её стеклодувы используют, чтобы стекло обесцвечивать. Если добавить её в сталь… она станет злой. Она будет пружинить, но не ломаться. И нарезы держать будет вечно.
В моей голове уже выстраивалась цепочка: найти стеклодува, выкупить руду, построить печь с наддувом, способную расплавить железо до жидкого состояния (тысяча пятьсот градусов, чёрт возьми!). Каждая плавка — риск. Тигель лопнет — мы сгорим. Перегреем — сталь «перегорит» и станет хрупкой. Недогреем — не смешается.