Ещё раз заглянул вглубь пещеры: нет, не показалось. Племя трудилось не один день, разбирая завал, благодаря чему я и смог выкарабкаться наружу. Было бы засыпано доверху, и остался бы там навсегда. Потом, конечно, всем стало ясно, что это мартышкин труд, и народ двинулся дальше. Скорее всего, надорвали себе связки, пытаясь до меня докричаться. Вроде слышал что-то, вот только отвечать было не только бесполезно, но и опасно: пещера от крика могла полностью меня засыпать.
Ну а сколько камней девчонки вытащили, можно было судить по двум кучам, которые были не только выше меня, но и в диаметре не меньше тридцати метров. Словно обвал случился.
Увы, спуск к воде в этом месте стал невозможным, да и смысла не было карабкаться вниз. Бамбук здесь не рос, а ножом завалить пару брёвен было нереально. А вплавь догонять по речке, где полно крокодилов у меня желание отсутствовало.
Единственная тропинка, которую я обнаружил среди зарослей, вела в противоположную от реки сторону и к тому же поднималась в гору, где родник не мог существовать по определению. Однако и оставаться на месте не имело смысла, и я, закинув рюкзак за спину, зашагал сначала на запад, а потом на север. Другого пути не было, потому, как и справа и слева находились скальные обрывы, и я угрюмо брёл вверх по дороге, которая чем-то напоминала старинную кронштадтскую булыжную мостовую в Лазаревском переулке. А потом и это удовольствие закончилось и началось полное бездорожье.
Ноги путались в высоких зарослях осоки. Подъём был очень крутым, но даже не это раздражало. Трава росла очень густо, практически везде доходила до плеч, а местами была выше моего роста. От утренней росы я промок насквозь, словно с головой бухнулся в водоём. А сверху жарило солнце, и не было ни единого деревца поблизости, где можно было бы спрятаться хоть на полчаса в тень. К тому же под ногами то и дело попадались валуны, об которые я постоянно спотыкался, а один раз врезался ногой так сильно, что высек из глаз разноцветный столб искр. Мгновенно заныла коленная чашечка, напомнив мне первый день попадания, когда, обходя автомобиль, я именно этим местом врезался со всей дури в лебёдку. Нога после болела несколько дней, но тогда я сидел практически на месте, сейчас же, прихрамывая и морщась, мне приходилось двигаться дальше, поминая всех святых.
К тому же, ни о каком ориентировании на местности не могло быть и речи, и единственное, в чём я был уверен — то, что пёр на запад, в то время как Конго уходила на юг. Двинуться параллельно я также не мог: требовалось перевалить через эту чёртову гряду и найти ручей, озеро, родник. Да что угодно мокрое и холодное, потому как мой язык начал увеличиваться в размерах.
Роса, которую я пытался добыть с травы, тщательно пережёвывая стебли, совершенно не помогала, а к девяти утра, когда солнце окончательно повисло над головой, и вовсе исчезла.
Разглядеть, где заканчивался подъём, не было никакой возможности из-за высокой растительности, и, хотя изначально мне этот холм не казался таким уж высоким, теперь я в этом совершенно не был уверен.