Она чувствовала сердцем, что Хельг слабеет на глазах. И не помочь тут простым костром, не успеет попросту развести даже. Сильные, привыкшие к тяжелому мечу пальцы заскребли по снегу, оставляя на нем борозды. От боли. Приступ. Теперь Санна буквально видела своими глазами, как все случилось. Хотя ее и не было рядом с Хельгом в ту минуту.
– Я же здесь, Хельг, моя магия… она должна откликнуться, и ты… ты должен очнуться, слышишь?!
Санна сорвалась на крик, на слезы. Магия отозвалась и вправду. Растеклась по ладоням жидким светом. Санна положила руки на Хельга, напротив сердца, пытаясь направить всю свою силу туда, в его грудь. Лишь бы выжил. Лишь бы очнулся. Пусть вся магия до капли сгорит, неважно! Она и не нужна была Санне никогда. Только для того, чтобы Хельга лечить. Но ничего. Помогала бы ему и массажами, лечебными эликсирами от боли, держала бы за руку раз за разом, когда мучительные приступы укладывали бы его в постель. Только бы сейчас получилось!
Магия текла в тело Хельга, как вода. Ее было так много, что она буквально окутала облаком и его, и Санну. Она с удивлением заметила, как вокруг них съеживается снег, как начинает тут и там проглядывать мокрая земля. Они оказались на растаявшей поляне буквально за минуту. Вот только Хельг по-прежнему лежал неподвижно. Его глаза оставались закрыты, а дыхание… оно становилось все тише.
– Хельг… – позвала Санна сорвавшимся голосом.
Она уронила голову ему на грудь, закрывая глаза. Понимая с ужасом, что если уж магия не помогла, то вряд ли можно надеяться на обычного лекаря, на эликсиры, которые Хельг пил каждый день, но они не спасали до конца от болей.
Санна сама не смогла бы ответить, чего в ней сейчас больше: любви или ненависти. Оказалось, оба чувства могут плясать вместе, как кобры в танце, свиваясь – не разделить. Сердце разрывалось от любви к Хельгу, такой светлой и чистой, способной согреть, казалось, не только эту полянку, а весь лес, весь мир. И в то же время жгла пожаром, распирала ребра черная страшная ненависть. Не к отцу. О нет. Сверр никогда не был Санне отцом. И никогда не позволил бы ей узнать настоящего. Он предпочитал править единолично. Что Севером, что судьбами своих детей. Выдать замуж за Хельга и тут же погубить его – о, для Сверра это была такая же мелочь, как съесть омлет на завтрак. Сожрать еще одну судьбу. Сожрать еще одну жизнь. Передвинуть фигурку на доске, а другую – вовсе убрать с шахматного поля.
Когда-то Санна, еще та, прежняя, сгинувшая на дне заснеженного обрыва, так отчаянно хотела заполучить любовь «отца». Ходила за ним по пятам, никак не понимая, о чем это шепчутся слуги, что за гадости говорят сестры. Ведь как это папа может быть ненастоящим, если вот он, хмурит брови, изводит своим холодным молчанием, а если громыхает, то так, что потом у тебя дрожат руки? Потом начала понимать. Стала тише, удобнее, скромнее, послушне… нет, не послушнее, а угодливее. Если бы Сверр послал ее драить котлы на кухне наравне с прислугой, Санна согласилась бы. Побежала бы выполнять приказ! Слишком манил ее мираж, что однажды она могла бы стать равной сестрам. Любимой отцом. Пусть и не родным по крови.