– От тебя несет страхом. Боишься вести меня в нашу стаю. Боишься, что от меня снова будут проблемы. Боишься, что если откроешь об этом пасть, то перестанешь быть хорошим.
Хельг резко распахнул глаза. Отчаянное «Нет!» застряло в горле. Так и не успело сорваться с разомкнувшихся губ. Мадс уже отпрянул и бросился прочь. Серыми лапами по снегу. Только мелькнул напоследок пушистый хвост.
– Мадс! Стой!
Хельг взвился на ноги. Он бросился к своему коню. Каждая секунда казалась непозволительно долгой. Развязать узел, вскочить в седло, тронуться с места – все это время, время, за которое можно упустить Мадса, который лишился человеческого разума.
– Все не так, брат! – закричал Хельг, бросаясь в погоню.
Он сам одернул себя. Нельзя было орать имя Мадса на весь лес. Сверр вполне мог послать за Хельгом своих верных псов. И для них будет приятным сюрпризом найти беглого заговорщика.
Холодный ветер бил в лицо, ветки так и норовили хлестнуть по щеке или лбу. Хельг низко пригибался к шее коня, все подгоняя его и подгоняя. Ведь не удавалось даже увидеть волка толком. Так, то тень, то мелькнувший хвост, то вовсе след, скрывающийся в кустах.
– Постой! – кричал Хельг.
Волк не слышал? Или… просто игнорировал? Хельг не хотел об этом думать. Он до боли в напряженных пальцах стискивал поводья. Вперед, вперед, за Мадсом, пока тот не попал в беду!
Вокруг уже возвышалась незнакомая часть леса. Дороги и след простыл. Конь буквально вяз в снегу. Зато следы были видны – россыпью стрелочек-когтей показывали, куда спешить.
Впереди, за стеной плотных зарослей, притрушенных снегом, послышался отчетливый громкий щелчок. Потом какая-то возня, совсем короткая, и отчаянный звериный скулеж. Так взвизгивает несчастное животное, которого охотник застал врасплох выстрелом.
– Брат… – в ужасе выдохнул Хельг.
* * *
Санна вошла в свою комнату и заперлась изнутри. Потянулась за бумагой и чернилами. И усмехнулась, вспомнив, как навестила перед сном кабинет отца. Хорошо быть девушкой? От девочек с детства почти ничего не скрывают. Легкий укол совести достиг цели, когда Санна вспомнила, как много лет назад сидела за столом у отца, на его коленях, и болтала ногами. И просила тоненьким голосом:
– Покажи фокус, папа!
А Сверр смеялся так раскатисто и громко. И тянулся за чернильницей из черненого стекла.
– Смотри, я нарисую птичку. А потом фр-р… и она исчезнет!
Сверр неплохо рисовал. На белой бумаге появилась куропатка. Небольшая изящная птица. Санна выдохнула восторженно, но птица вдруг на ее глазах начала исчезать. На ресницах девочки заблестели слезы.
– Папа, папа, она пропала! Почему? Она умерла?
– Нет, малышка. Просто я нарисовал ее особыми чернилами, – Сверр ласково приобнял ее тогда за плечи. – Эти чернила используются для тайных посланий. Прочитав их, союзник не сможет сохранить письмо. А враг не сможет его прочитать.
– Как здорово… – протянула тогда малышка и прикоснулась пальчиком к белой бумаге, где раньше была птичка.
Санна улыбнулась воспоминаниям. Совсем недавно, буквально вчера перед сном, она принесла отцу чай. Никто же не виноват, что кухарка положила в него не тот корешок? И Сверру срочно потребовалось отлучиться в места не столь отдаленные. Эти несколько минут и дали Санне фору. Она быстро перелила в заранее заготовленный пузырек для ароматических масел, граненый, темного стекла, немного чернил. Сверр ни за что не догадается. А на несколько писем хватит. Санна задумчиво провела пером по бумаге. Нужные слова были написаны. Письмо – запечатано. А вместо подписи Санна нарисовала маленькую птичку. Куропатку. Санна знала, что означает эта птица. Символ двойственности. В их религии куропатка означала внешнее послушание, смиренность, невинность. Но в то же время она являлась символом чувственных желаний и греха. Санне нравилась эта аллегория. Она всю жизнь ощущала себя вот такой куропаткой. Внешняя простота птицы всегда противопоставлялась ее умению выживать. Санне подходило это.