– Не уверен, – задумчиво произнес Беккер и посмотрел на Адель, щебетавшую с другими сестрами. – Вначале приходишь к аналогичному выводу, но я нутром чуял, что это не так. По-моему, эти двое с трудом выносили своего патрона. Вероятно, их не проинструктировали, с чем придется столкнуться в Аушвице. Думаю, вы понимаете, это место не для всех. – Осмунд с хрустом впился зубами в яблоко.
Выходит, эта троица, Браун, Берт и Адель, отнюдь не замкнутый круг единомышленников, как воображала Бетси. Беккер заметил какие-то трения, – может быть, подчиненные досадовали на Брауна за то, что он притащил их сюда, вanus mundi . И молодых людей можно понять.
– Где вы были в вечер убийства?
Осмунд откусил еще кусочек яблока и с прищуром взглянул на Гуго:
– В своей комнате.
– Ужинали в столовой?
– Вообще не ужинал. Один день в неделю я пощусь. Держу в кабинете яблоки и питаюсь только ими. – Беккер не отводил глаз, держа в руке надкушенное яблоко. – Как там говорится? По яблоку в день – и доктор не понадобится, да?
Гуго внутренне поморщился от неуместной шутки. Он собирался ответить, но на плечо легла чья-то легкая рука.
– Надеюсь, я не помешала?
За спиной стояла Адель и прихлебывала глювайн[11] , глядя на криминолога сквозь поднимавшийся над чашкой парок.
24
Из окна веранды виднелось покрытое льдом озеро. Синеватая тень быстро ползла вверх по склону горы.
– Вы что-то говорили и я вас перебила?
– Нет-нет, я уже закончил допрос.
– Так вот чем вы здесь занимаетесь! – засмеялась Адель. – Допрашиваете нас!
– Это моя работа.
Интересно, она заметила, что потеряла щипцы? Если да, то потом могла вернуться, поискать и сообразить, что их поднял Гуго.
– Спасибо большое, – сказал он, внимательно следя за ее реакцией.
– За что именно? – Адель дежурно улыбнулась, и Гуго понял, что она натянута как струна.
– За то, что не разболтали, что Гуго Фишер – морфинист.
Она рассмеялась, даже не потрудившись прикрыть рот ладонью. Ей и не нужно, подумал Гуго, – грех это, прятать такую улыбку.
– Не стоит благодарности, – пробормотала она. – Вы делаете это не из прихоти, а по необходимости.
Пианистка закончила играть, и ее сменил оркестр. Гуго узнал звон металлических тарелок, сначала едва слышный, потом все громче и громче. Темп нарастал, каждый инструмент вступал с азартом и мастерством. Наконец все партии слились в зажигательную мелодию. Не такую волнующую и тягучую, как джаз или свинг, конечно. Джаз и свинг отдавали сигаретным дымом, потом и виски, лениво потягиваемым в липком сумраке. Сейчас звучала арийская музыка.
– Как вам Аушвиц, герр Фишер? – Адель принялась отстукивать ритм ногой.
Гуго облизнул губы, вытащил из пачки две последние сигареты, предложил одну Адель.
– Если скажу, что в восторге, сильно покривлю душой, – прямо ответил он, щелкая зажигалкой.
В голубоватом свете блеснул когтистый орел со свастикой – символ неразрешимого противоречия, раздиравшего на части его жизнь.
– А вам самой тут нравится?
Адель торопливо оглянулась; пальцы сжимали сигарету, но фильтр едва касался губ.
– Нет, – прошептала она, убедившись, что никто их не слышит. – Ненавижу это место, я и Ирзее ненавидела, хотя всегда работаю на совесть.