– Не хотите потанцевать? – спросила Адель.
– Что вы… – Гуго со стыдом опустил глаза на свою трость.
– Пойдемте. – Адель осторожно взяла его под руку. – Я устала говорить о смерти и убийствах. Попробуем немного развеяться. Сегодня же Рождество!
Гуго молча последовал за ней, не в силах сопротивляться. Он растерялся; эта женщина имела над ним странную власть. Они направились к центру зала, где танцевали пары и носились взбудораженные дети. Гуго взмолился, чтобы на него никто не налетел.
– Ощущаете музыку? – задорно воскликнула Адель.
Еще бы не ощущать! Каждой клеточкой своего тела. Прежде Гуго любил танцевать, но трость стала досадной помехой, напоминанием о том, что он в любой момент может упасть на глазах у всех. Выкинуть бы ее ко всем чертям, однако смелости не хватало. Ему вечно не хватало смелости.
Если бы я не был таким трусом, подумал он, я бы крикнул этим людям, что, пока они танцуют и смеются, в нескольких километрах отсюда других людей убивают, как скот на бойне. Что ребенок, ничем не хуже их детей, умрет, едва его брат испустит дух. И что доктора Брауна сграбастали наконец призраки, и ублюдок заслужил такой конец! А он, Гуго, возвращается в Берлин, и плевать ему на все!
Ничего такого он, конечно, не сделал. Промолчать куда проще.
Адель положила руки ему на плечи. Гуго почудился бешеный ритм свинга и звон хрустальных бокалов в набитом до отказа клубе. Он вздрогнул, когда в ушах зазвучал нарастающий топот банды гитлерюгенда, вламывающейся внутрь.
Один из них схватил Гуго за шиворот, когда он пытался пробиться сквозь толпу к выходу. «А ты куда?» – заорал парень и повалил его на пол. Прибежали другие. Трое, четверо, пятеро… Сосчитать было невозможно. Гуго старательно избивали. Рядом упала девушка. Он видел расширенные от ужаса глаза, молящие о помощи, о защите. О том, чтобы он сделал хоть что-нибудь.
Гуго почувствовал, что сейчас вновь окажется на полу. Пришлось вцепиться одной рукой в Адель, другой в трость. Ударная установка грохотала. В голове грянул тот самый, смертельный пистолетный выстрел, глаза Адель залились кровью, как глаза той девушки.
– Извините, – пробормотал он, резко высвободил руку и захромал к гардеробу.
Торопливо разыскав свой плащ, накинул его, сунул руку в карман, нащупывая спасительный пузырек, и вышел наружу.
– Герр Фишер!
Гуго не остановился. Поднялся по склону вдоль оград, вдохнул полной грудью холодный предвечерний воздух, медленно выдохнул, освобождаясь от болезненных воспоминаний, и устыдился. Он возненавидел Аушвиц. Это место едва не погубило его навсегда. Если он не сбежит как можно скорее, оно его засосет, раздавит. И что он доложит Небе? Что его зря сюда посылали? Что он оказался не годен для столь деликатного дела? Пятое управление мгновенно решит, что он не такой уж ценный сотрудник и никакой не лучший криминолог, а просто калека, неспособный хорошо исполнять свою работу. От него избавятся, и глазом моргнуть не успеешь. Молниеносно, как с иронией заметил его отец, рассуждая о том, как быстро нацистская Германия избавляется от слабых звеньев.