– Чем вы занимались в Ирзее?
Адель усмехнулась. Ее глаза напомнили Гуго зеленые листья на ветру. Она глубоко затянулась и не ответила, только рассматривала свое отражение в оконном стекле.
Гуго посмотрел на собственное, и оно ему не понравилось. Сероглазый трус и честолюбец, пожертвовавший душой ради карьеры. Он вечно балансировал на тонкой грани между тем, что можно говорить, и тем, о чем лучше промолчать, между тем, что можно делать, и тем, о чем лучше забыть. Нацепил нацистскую повязку, спрятавшись за ней, точно за щитом. Будь жива мать, назвала бы его слизняком.
– Берт на волосок от смерти из-за какой-то дурацкой шутки, – процедила Адель, выдергивая Гуго из задумчивости.
Гуго тоже затянулся. Свинцовые снеговые тучи не предвещали ничего хорошего. Люди в зале танцевали, смеялись, звучала музыка. Гуго вдруг почувствовал, как дрожит Адель. Этой девушке было что ему рассказать, но сначала надо завоевать ее доверие, убедить, что он ей друг, а не враг.
– Я бы предпочел свинг, – пробормотал Гуго.
– Шутите? – Она изумленно покосилась на него и тут же опять оглянулась, не слыхал ли кто.
Теперь упомянуть о любви к свингу или, того хуже, к джазу было все равно что объявить войну всей арийской культуре.
– Ни капельки. – Гуго выдохнул дым, растекшийся по стеклу серебристым облачком. – В юности я пропадал в берлинских клубах. Только никому не говорите, пожалуйста.
– Свинг-хайль! – хихикнула Адель, припомнив лозунг свингующей молодежи, пародию на нацистское приветствие.
И тут же в страхе завертела головой.
– Итак, – Гуго глубоко затянулся, дым защипал горло, – чем занимался в Ирзее доктор Браун?
Адель мгновенно посерьезнела, затушила недокуренную сигарету и скрестила руки на груди, словно защищаясь от того, что вот-вот случится.
– Он работал в программе «Т-четыре». Это программа эвтаназии. – Она едва слышно вздохнула. – Сперва я ничего не поняла. Браун получил официальное письмо из Берлина и впал в эйфорию. Распалялся – мол, сейчас творится История, и для него огромная честь участвовать в этой государственной программе. Мы должны были создать специальное отделение и составить реестр детей, страдающих от генетических заболеваний, физических или психических отклонений. Сначала меня ничего не насторожило. – Адель перевела дух. – Затем мы получили приказ привезти в больницу всех детей, отобранных врачебной комиссией. Их забирали из семей под предлогом диспансеризации, якобы на неделю-другую. – Ее голос дрогнул. – А потом эвтанировали.
– Теперь понятно. – Гуго раздавил окурок в пепельнице. – Берт Хоффман считал, что смерть Брауна была Божьим воздаянием за страдания тех детей, так? Что их призраки из прошлого до него дотянулись?
– Ну да. Он и предположить не мог, что эта фраза так дорого ему обойдется.
– Полагаете, Берт может быть замешан в убийстве Брауна?
– Нет.
– А в истории с подменой треугольников?
– Не знаю.
Гуго обеими руками оперся на трость и принялся смотреть на горы и озеро. В этих местах лед должен быть толстым. Огромная твердая плита, сияющая белизной в лучах солнца, теперь казалась тускло-свинцовой, чуть ли не металлической. Неизвестно еще, что там покоится на дне. Гуго вспомнил изуродованное лицо Берта, его набрякшие веки. Сыщик даже не смог посмотреть ему в глаза. Какого они цвета? Одно было ясно. Санитару пришлось работать в программе, которую он находил отвратительной и в Ирзее, и здесь. Угрызения совести заставили его пойти на маленький мятеж: подмену треугольников. А что тогда со щипцами Адель? Или она тоже ведет собственный бой с чудовищной машиной Аушвица? Боль пронзила позвоночник от копчика до шеи.