Двадцать третьего он назначил маршалу аудиенцию. Повод придумали пустой и потому не пугающий: доложить королю о положении на фронте. Антонеску такие доклады делал и раньше, нехотя, как делают неизбежную формальность перед тем, кто ничего не решает. Он и в этот раз, верно, шёл как на формальность.
Михай ждал его в жёлтом кабинете, том самом, который представлял себе бессонными ночами в июне. За портьерой, в соседней комнате, стояли люди полковника. Всё было готово так, как он выстроил в воображении сотню раз, и оттого, что реальность совпала с воображением до мелочей: до складок портьеры, до косого предвечернего света на паркете, ему стало казаться, что и дальше пойдёт как во сне, само, помимо него. Это было опасное чувство, и он с ним боролся.
Маршал вошёл ровно, прямой, сухой, застёгнутый на все пуговицы. Он поклонился коротко, с той мерой почтения, которая соблюдает форму и не оставляет сомнений в презрении, и стал докладывать стоя, не садясь, потому что король не предложил сесть. Он говорил о рубежах, о том, что фронт стабилизируется, что немецкий контрудар на севере показал: враг ещё может быть остановлен, что надо продержаться, а там зима, а там перемены. Он говорил уверенно, привычно, как человек, тридцать лет привыкший, что его слушают.
И тут Михай понял, что не может.
Не может открыть рот и сказать заготовленные слова. Горло не слушалось, как в том сне, где надо крикнуть и нет голоса. Он смотрел на старика, шестидесятидвухлетнего, с пятнами на руках, тремя годами войны и восемнадцатью дивизиями за спиной, на человека, перед которым его всю жизнь учили стоять навытяжку, и чувствовал, что вот сейчас всё сорвётся, что он опять смолчит, кивнёт, отпустит, и потом будет лежать ночью и ненавидеть себя, как лежал и ненавидел все эти годы.
Маршал договорил и ждал.
— Домнуле маршал, — сказал Михай, и голос вышел чужой, слишком высокий. Он услышал это, остановился, сглотнул — и заговорил снова, ниже и медленнее, заставляя каждое слово ложиться отдельно, как это делал сам Антонеску. — Домнуле маршал. Три года вы вели страну на восток. Я ни во что не вмешивался. Я подписывал, что приносили, присутствовал, где велели, и молчал. Вы привыкли, что я молчу.
Антонеску смотрел на него, сперва с недоумением, потом с чем-то вроде досады, как смотрят на ребёнка, некстати заговорившего при взрослых.
— Ваше Величество…
— Я не договорил. — Михай сам удивился твёрдости, с какой это вышло. — Русские этим летом прислали вам уведомление. Вы ответили отказом. Вы ответили за меня, не спросив меня, — за страну, которая по конституции моя. Я узнал об этом от постороннего, на четвёртый день. — Он перевёл дыхание. — Больше вы не будете отвечать за меня.
В кабинете стало очень тихо, той тишиной, которую он столько раз слышал в чужих пересказах про этот самый кабинет и которая теперь была его собственной.
Антонеску выпрямился ещё больше, хотя казалось, что больше некуда.
— Вы понимаете, что говорите? — спросил он тихо. — Сейчас? Когда фронт…
— Фронта нет, домнуле маршал. — Михай сказал это без торжества, почти устало. — Есть шуга, которая идёт к Бухаресту. Немец, на которого вы надеетесь, ударил на севере всей силой и не прошёл. Он не спасёт вас. Он не спасёт и меня, но я хотя бы не стану держаться за того, кто тонет. — Он поднялся из-за стола, и это движение — встать перед маршалом, а не сидеть при нём — стоило ему больше, чем все слова. — Я предлагал вам сегодня одно: прекратить войну и обратиться к союзникам, пока с нами ещё говорят. Вы откажете. Я знаю, что откажете, — вы уже отказали летом, всё остальное только оформление.