В той, другой, ненастоящей истории Михаил Ильич Кошкин умер осенью сорокового. Надорвался на пробеге, гоня свою машину своим ходом через полстраны, промок, простыл, слёг с воспалением лёгких и сгорел за недели, не увидев ни серии, ни войны, ни славы своего танка. Тридцатьчетвёрку доводили и прославляли уже другие, а его, отца её, свезли на кладбище, и даже могилу потом потеряли. Так было там. А здесь Волков когда-то, ещё до всего, тихо распорядился: беречь. Не пускать на тот убийственный пробег, дать врачей, дать отдых. И вот человек стоял живой, на морозе, у своей новой машины, и не знал, кому обязан тем, что стоит.
— Здравствуйте, Михаил Ильич, — сказал Волков, подходя и протягивая руку. — Ну, показывайте, ради чего вытащили меня в такую даль и в такой мороз.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
Кошкин пожал руку крепко, по-рабочему, как жал её и прежде, во все те разы, что сводила их работа за эти годы, от первых чертежей той, ещё довоенной машины до нынешнего дня. В усталых глазах его было то нетерпеливое, мальчишеское, азартное, что бывает у мастера, которому не терпится показать сделанное.
— Не пожалеете, что приехали. Вот, извольте. Всем бюро её выхаживали, полгода ночей не спали.
И он повёл рукой вбок, к машине, стоявшей поодаль на утоптанном снегу.
Волков посмотрел и не сразу понял, что не так. Танк как танк, приземистый, ладный, а пушка на нём, похоже, та же, что ставили теперь на новую тридцатьчетвёрку. Стало быть, не в пушке было дело, не пушкой брала машина. А потом он понял. Она была низкая. Вот что цепляло глаз, привыкший к тридцатьчетвёрке: этот танк сидел на земле ниже, приземистее, как прижавшийся зверь, и от этого казался и злее, и опаснее, и как-то ловчее своего старшего брата.
— Низкая, — сказал Волков.
— Низкая, — с гордостью подхватил Кошкин, и было слышно, что это для него главное слово, выстраданное. — На целую четверть метра ниже тридцатьчетвёрки, товарищ Сталин. А четверть метра на поле боя это жизнь. Это значит, немец её позже увидит, хуже попадёт, дальше промажет. По ней просто труднее попасть, понимаете? Она меньше. Она ниже травы старается быть.
— А как ты её посадил так низко? — спросил Волков, и спросил не из вежливости, а потому что вправду стало интересно, той простой мужской интересностью, с какой смотрят на всякую хорошо сделанную вещь.
И Кошкин заговорил. Заговорил быстро, увлечённо, глотая слова, и Волков, слушая, понимал от силы половину, потому что был не инженер, был пехотинец, солдат, и в моторах да торсионах разбирался не лучше всякого другого солдата. Но главное он ухватывал. Что мотор Кошкин повернул поперёк, положил его поперёк корпуса, а не вдоль, как у всех, и этим выгадал длину. Что подвеску сменил, убрал старые пружины, поставил какие-то валы-торсионы вдоль днища, и от этого борта стали прямые, а нутро просторнее. Что лоб утолстил чуть не вдвое, а весу почти не прибавил, вот в чём фокус, вот где мастерство. Волков слушал вполуха самое устройство, а слушал во весь слух другое, интонацию, азарт, гордость, ту счастливую одержимость человека, сделавшего дело всей жизни, и думал, что вот ради одной этой минуты, ради этого горящего лица на морозе, стоило несколько лет назад тихо шепнуть кому надо: беречь.