А километрах в трёх дальше они увидели, что бывает с теми, кто торопился, да не успел.
Дорога там шла в низине между двумя пологими скатами, и в этой низине стояла колонна — вернее, то, что от неё осталось. Машины уткнулись друг в друга, некоторые лежали на боку, скатившись в кювет. Всё было чёрное, обугленное, и обочины выжжены полосами. Между машинами лежали лошади и люди. Их не убирали.
Игнатьич, не говоря ни слова, свернул с дороги и пошёл по скату в обход, и рота потянулась за ним, и никто не спросил зачем.
Тамбовский старался смотреть только под ноги и всё равно видел. Он шёл и думал, что месяц назад, на плацдарме, ему казалось: страшнее того, что там, ничего быть не может. А оказывается, может, и совсем по-другому, и от этого другого его не отпускало ещё километра два.
В канаве лежала перевёрнутая повозка, и вокруг неё было раскидано бумажное: папки, конверты, какие-то ведомости. Ветер шевелил листы. Тамбовский поднял один. Плотная бумага, готический шрифт, столбики цифр. Не понял ничего и бросил.
В деревне, через которую они прошли к вечеру, немцы бросили полевую кухню. Она стояла посреди улицы, ещё тёплая, и в котле была каша. Рота, не спрашивая никого, кухню обступила и ела прямо котелками. Каша была жирная, с мясом, куда лучше той, что варили у них. Игнатьич сказал, что вот так, мол, живут господа, а тамбовский подумал, что если бы у нас так кормили, он бы, наверное, не так уставал.
К ночи начали попадаться пленные. Сначала по одному, потом группами, потом длинными безрадостными колоннами, которые шли навстречу, в тыл, под конвоем двух-трёх человек. Они шли молча. У многих не было касок, у некоторых не было и ремней. Они не выглядели ни злыми, ни испуганными. Они выглядели уставшими до полной пустоты, как выглядит человек, который перестал понимать, что происходит, и просто идёт, куда ведут.
Тамбовский смотрел на них и не чувствовал ничего. Он думал, что должен бы чувствовать. Злость — за Кузьмича, за месяц на плацдарме, за отца, пропавшего в сорок первом. Или торжество. Или хоть любопытство. А не было ничего, кроме того, что хотелось сесть и снять сапоги.
— Смотри-ка, — сказал Игнатьич. — Румыны.
Отдельно от немецких колонн шла ещё одна, побольше. Форма была не та, каски не те, и лица не те — тёмные, южные. Они шли не так, как немцы. Они шли, оживлённо переговариваясь, кто-то смеялся, и один, увидев наших, поднял руку и что-то крикнул, и вид у него был почти весёлый.
— Чего они радуются? — спросил тамбовский.
— А им война кончилась. — Игнатьич сплюнул пыль. — Немцу-то ещё воевать, а этому уже нет. Он в плену, живой, и домой ему тут недалеко.
— Они ж воевали с нами.
— Воевали. — Игнатьич подумал. — Только, Гриди, у него дом за той горой. А немец сюда пришёл за две тыщи вёрст, и ему тут не за что помирать, а всё одно помирает. Этому же есть за что, да только не хочется. Вот и вся разница.
Пятого августа они догнали войну. Догнали в том смысле, что впереди наконец опять начало стрелять. Танковая армия ушла далеко вперёд и оставила позади себя разрезанные, потерявшие связь немецкие части, и эти части не сдавались: они пробивались на запад, к своим, и напарывались на идущую следом пехоту.