— Весёлые шли.
— Во. — Игнатьич подобрал больную ногу поудобнее. — А я тебе так скажу: мы за три дня пленных набрали больше, чем за весь июнь. И половина ихние. И ни один не отстреливался. Ни один, понимаешь?
— И что?
— А то, что армия, которая не стреляет, — она уже не армия. — Он помолчал. — Дальше не моего ума дело. Наше дело идти.
Тамбовский посмотрел на дорогу, по которой в пыли уходила на юго-запад колонна, и попробовал представить тот город впереди и не смог. Он представил только пыль, сапоги и то, что завтра опять идти.
А в Бухаресте в эти самые дни сводки перестали быть бодрыми. Их перестали печатать вовсе, и это сказало больше, чем сказали бы любые слова. По улицам с седьмого числа поехали на запад машины с чемоданами на крышах. У вокзала стояла очередь, какой не было с сорокового года. В кофейнях у Атенеума ставни теперь запирали не от жары.
Пушек всё ещё не было слышно.
Но их уже слышали в Яссах, и Яссы были взяты, и те, кто уехал оттуда последними поездами, рассказывали в Бухаресте, что фронта больше нет.
Глава 30
Девятого августа в Кунцеве разбирали итоги. Разбирали спокойно, потому что разбирать было приятно, а приятного за три года случалось немного. Василевский докладывал стоя, у карты, и карта эта за неделю переменилась так, как не менялась с зимы.
— Фронт противника на этом направлении не восстановлен и, по нашей оценке, восстановлен не будет, — говорил он. — Из двадцати двух дивизий южной группировки одиннадцать разгромлены, четыре окружены в районе, который мы сейчас сжимаем, остальные отходят разрозненно, без единого управления. Взято в плен более сорока тысяч, из них румын около половины. Трофеи считаем, но уже ясно, что счёт пойдёт на сотни орудий и тысячи единиц транспорта.
— Темп?
— Подвижные соединения прошли от ста двадцати до ста семидесяти километров. Пехота отстаёт, это неизбежно. Тыловые части растянулись, подвоз идёт с напряжением, но идёт.
— Румыны дерутся?
— Румыны, товарищ Сталин, почти не дерутся. — Василевский сказал это ровно, без торжества. — Сдаются целыми батальонами, иногда с офицерами. Немецкие части сопротивляются организованно, отходят, огрызаются. Румынские рассыпаются.
Сталин прошёлся к окну и обратно. За стеклом стоял август, жаркий, тихий, и в этой тишине слово «рассыпаются» звучало почти музыкой.
Он не позволил себе этой музыки. Он знал за собой это свойство — в хорошую минуту начинать думать быстрее, чем следует, и потому нарочно замедлился.
— Наши потери.
— За семь суток — двадцать восемь тысяч, из них безвозвратные около восьми. — Василевский помолчал. — Это меньше, чем считали. При том, что и сделано больше.
— Меньше, чем считали, — повторил Сталин. — Александр Михайлович, вы понимаете, что мы с вами сейчас говорим о восьми тысячах человек так, будто нам повезло.
— Понимаю.
— Хорошо, что понимаете. — Он вернулся к столу. — Дальше.
Дальше было главное, ради чего собирались. Дальше был вопрос, что делать с открывшейся дырой: гнать на юго-запад, к Бухаресту, или поворачивать на север, в горы, отсекая немцу перевалы. Василевский стоял за юго-запад, Антонов — за перевалы, и они говорили уже минут двадцать, когда в дверь постучали.