И ударили. Плацдарм, за который Дроздов цеплялся горсткой мокрых людей, к тому дню набух силой, распёр берег, скопил в себе тот сжатый кулак, которым бьют на прорыв. И кулак ударил, ударил на рассвете, всей накопленной за неделю мощью, и то, что было отчаянной обороной клочка, обернулось вдруг своей противоположностью, наступлением, обвалом, лавиной. Артиллерия, та самая, что била через реку по немецким контратакам, теперь перенесла огонь в глубину, взломала немецкую оборону, перепахала траншеи, и в проломы пошли танки, а за танками пехота, и Дроздов, поднимая своих поредевших, уцелевших, тех, кто пережил переправу и пятачок, вёл их теперь уже не вверх по глинистому откосу под пулемёты, а вперёд, по чужой, отбитой, откатывающейся земле, на запад.
Немец не выдержал. Не потому не выдержал, что был слаб или труслив, а потому, что таков закон войны: кто отдал реку, отдаёт и то, что за ней. Плацдарм, вросший в его берег, разросшийся, набравший силы, был как заноза, загнанная под ноготь, которую уже не выдернуть, и оставалось одно, отходить, пока не окружили, пока не прижали к следующей воде. И немец начал отходить.
Отходил он, как отходил всегда, как умел, как никто другой не умел, расчётливо, зубасто, без паники. Не бежал, а именно отходил, огрызаясь на каждом рубеже, цепляясь за каждый бугор, за каждый хутор, оставляя заслоны, которые держали час, полтора, ложились все до одного, но выигрывали для своих отходящих колонн этот час, эти полтора. Дроздов, идя вперёд, узнавал этот почерк, знакомый до ненависти, до невольного уважения. Так отходил профессионал, знающий своё горькое ремесло отступления в совершенстве, и за каждый километр этой отбитой земли платить приходилось всё той же монетой, кровью, потому что немец даже отходя огрызался так, что мало не казалось.
К вечеру вышли к речке, безымянной, малой, приток Буга, и через неё был мост, и Дроздов, торопя своих, гнал их к этому мосту, чтобы захватить его целым, с ходу, не дать взорвать, потому что мост это переправа, это сбережённые сутки, это спасённые жизни. Не успели. Не дали. На том берегу, у моста, сидел немецкий арьергард. Их было немного, тех немцев, десятка два, не больше, сапёры да прикрытие, и старший у них был обер-фельдфебель Пильц, немолодой уже, сутулый, пятидесяти двух лет, из тех сверхсрочных служак, что тянут войну от звонка до звонка, ничему не удивляясь и ничего не боясь, потому что всё, чего можно бояться, они уже видели. Он сидел у моста со своими людьми, обложив опоры взрывчаткой, протянув провода, и ждал, спокойно, обстоятельно, покуривая в кулак, ждал ту последнюю минуту, когда своя отходящая колонна пройдёт по мосту вся, до последней повозки, а русские подойдут вплотную, вот тогда и рвать, не раньше и не позже, чтобы и своих пропустить, и мост отдать чужим уже обломками.
Он делал эту работу всю войну и делал её хорошо. Он взорвал за эти годы столько мостов, что и со счёта сбился, взрывал через Днепр, через Буг, через десятки безымянных речек, отходя, отходя, вечно отходя, с того самого дня, как война повернула вспять и покатилась обратно на запад, туда, откуда пришла. Он уже и забыл, как это, когда наступают. Помнил только это, взорвать и уйти, взорвать и уйти, оставить за спиной обломки и пустую, выжженную, заминированную землю, чтобы чужому досталось не даром. Он не рассуждал, зачем и почему проиграна война, это было не его дело, его дело был мост, провод и подрывная машинка, и он делал его до конца, тупо, честно, добросовестно, как делают своё дело солдаты всех проигрывающих армий, когда уже ясно, что всё кончено, а долг ещё держит.