Он замолчал. Сталин отметил про себя, что Молотов, как всегда, назвал главную опасность точно и в двух словах.
— Это верно, — сказал он. — Значит, разговаривать надо так, чтобы немец не узнал вовремя. И разговаривать не с теми, кто течёт.
— С кем тогда?
— Это ваше дело, Вячеслав Михайлович, и товарища Берии. Через нейтралов, малым кругом, без бумаг. Не предлагать — слушать. Пусть говорят они, а мы будем знать цену.
— А цена? — спросил Молотов. — Что мы им даём? Они не выйдут из войны за одно только обещание, что их не тронут. Они выйдут за то, что получат.
— Трансильвания.
Слово легло на стол, и все трое посмотрели на карту, на тот северный горб, который в сороковом отрезали и отдали венграм.
— Немец у них её забрал, — сказал Сталин. — Забрал и отдал венграм, и с тех пор в Бухаресте держат это за пазухой и не могут ни забыть, ни простить. Антонеску пошёл с немцем воевать на восток за что? За Бессарабию, конечно, и за нефтяные подряды. Но в глубине — за то, чтобы немец однажды вернул ему север. Немец не вернёт, немцу венгры нужны не меньше. А мы можем.
— Мы можем пообещать, — уточнил Молотов.
— Мы можем и сделать. — Сталин посмотрел на него. — Венгрия у нас впереди, и она будет наша. Кому она достанется потом и в каких границах — это будет решаться там, где мы будем сидеть за столом. Румынам нужен север Трансильвании. Нам нужно, чтобы двадцать румынских дивизий перестали стрелять в наших и повернулись против немца. Это хороший обмен, товарищи. Это очень хороший обмен.
Василевский слушал молча, и по лицу его было видно, что он считает своё.
— Товарищ Сталин, — сказал он наконец. — Позвольте возразить как военному. Всё, что вы говорите, может произойти. А может и не произойти. Политика — вещь, которую нельзя поставить в план. Взятый рубеж — можно. Если мы сейчас снизим нажим и станем ждать переворота, которого товарищ Берия не может подтвердить, мы можем прождать до зимы и не дождаться. А немец за это время подтянет резервы и укрепит перевалы.
— Кто вам сказал, что мы снизим нажим?
Василевский поднял глаза.
— Мы не снизим, — сказал Сталин. — Мы усилим. Только цель у нажима будет другая. Вы предлагаете бить, чтобы прорвать оборону, — я предлагаю бить, чтобы под Бухарестом горела земля. Это не одно и то же, Александр Михайлович. Прорвать оборону — дорого. А сделать так, чтобы в Бухаресте каждый день слышали пушки и понимали, что фронт идёт к ним, — дешевле. Люди решаются, когда деваться некуда. Пока им есть куда деваться, они торгуются и осторожничают, как правильно сказал товарищ Берия.
Он остановился у карты, положил ладонь на румынский горб.
— Дайте им понять две вещи. Первое: что немец их не спасёт, и это им покажут наши пушки. Второе: что дверь есть, и в неё можно выйти, и за дверью не пропасть, а Трансильвания. Тогда решимость появится. Она не берётся ниоткуда, она берётся из страха и надежды разом.
— А если не появится? — спросил Василевский.
— Тогда сделаем по-вашему, — спокойно сказал Сталин. — Тогда будем брать так, как вы предлагаете, и заплатим то, что вы посчитали. Готовьте оба варианта. Удар готовьте по-настоящему, не для виду, — если он понадобится, он должен быть готов. Товарищ Берия ведёт своё, товарищ Молотов своё. Кирпоносу директиву я подпишу завтра.