Мутило от того, каким словом это у них там называется. Не «страна», не «союзник», не «те, кто тянет войну». Помеха. Чрезмерно усилившийся фактор. То, что желательно остановить на удобном рубеже. Вот в какое слово они укладывают и Дроздова с его мальчишками, и всех, кто лёг за четыре года, и Якова, о котором нельзя думать вслух. Удобный рубеж. Русским дальше не надо.
Он вернулся к столу, сел, снова открыл папку, посмотрел на зернистую фотографию.
Что они могли предложить друг другу, эти двое? Немцу нужно одно, чтобы русских остановили, потому что сам он их остановить уже не в силах, это Волков знал по сводкам лучше, чем сам Бек. Значит, немец просил. Просил, чтобы Америка надавила, употребила свой вес, свой ленд-лиз, свои поставки, и заставила Москву встать на месте, не доходя. А американец, будучи человеком деловым, за такую услугу непременно запросил свою цену, и цена эта наверняка была высокой, потому что американцы даром не работают.
Ленд-лиз. Вот их рычаг, вот единственное, чем они могут его достать. Тушёнка, «студебеккеры», алюминий, порох, паровозы. То, без чего армия не встанет, но захромает, и захромает больно.
Волков подумал об этом спокойно, как думают о неизбежном, и почувствовал вдруг не страх, а злую, тугую, поднимающуюся откуда-то из живота ярость, такую чистую, что от неё даже посветлело в голове. Ну попробуйте. Попробуйте, господа. Придержите нас за глотку тушёнкой. Мы, знаете ли, начинали эту войну без вашей тушёнки, и заводы наши стоят на Урале, куда вам не дотянуться ни рукой, ни бомбой, и танки идут оттуда потоком, и сталь своя, и хлеб свой, и люди свои, и, если припрёт, будем есть мёрзлую картошку и бить вашим же снарядом, и всё равно дойдём, куда решили. Тяжелее? Тяжелее. Дольше? Дольше. Но дойдём, и вы это знаете, оттого и торопитесь на своих террасах.
А главное, чего вы оба не знаете, ни ты, довольный собой американец, ни ты, аккуратный немец в светлом костюме, так это того, что зреет сейчас в глухом уральском лесу, в бетонном колодце, за тремя кольцами охраны. Вы делите мир по старым правилам, по тем, где всё решают дивизии да пароходы с тушёнкой. А правила скоро переменятся, и переменятся так, что вся ваша арифметика на террасе окажется детским лепетом, а вся ваша хитрая торговля станет торговлей вчерашних людей о вчерашних вещах. И тот, у кого это будет первым, вообще перестанет нуждаться в чьём-либо разрешении останавливаться или идти дальше.
Только вот воды в шахте ещё по третий горизонт, и урана хватит на одну, и до срока не год и не два.
Вот в чём всё дело. Вот отчего и мутит. Потому что молния зреет, а покуда она зреет, надо терпеть эти террасы, эти папки, эту тошнотную арифметику, и делать вид, что не знаешь, и улыбаться послам, и благодарить за тушёнку.
Он закрыл папку и отодвинул её на угол стола. Ответа не будет. Никакой ноты, никакого демарша, ни единого слова вслух. Показать, что знаешь, значит спугнуть, а спугнутый враг становится осторожен, уходит глубже, и в следующий раз ты его уже не увидишь. Пусть встречаются. Пусть думают, что их террасы никому не видны. Он будет знать и молчать, и это молчание будет его вторым фронтом, тем, о котором не напишут в сводках.