И знал ещё одно, от чего было особенно скверно: он опоздал. Не на день и не на два, а на три недели. Пока грузчик в порту запоминал лицо, пока плёнку везли через границу, пока её проявляли, пока бумага шла по инстанциям, немец давно доехал до Берлина и всё доложил, и канцлер всё обдумал, и, может статься, уже ответил. То, что для Волкова только сейчас легло на стол свежей новостью, для тех двоих было делом прошлого месяца, и мельница уже вертелась. Он смотрел не на то, что происходит. Он смотрел на след. Они говорили о нём. О России. О том, как её унять.
Он встал и прошёлся по кабинету, от стола к окну и обратно, и остановился, глядя на своё отражение в чёрном ночном стекле, на этого чужого человека с рябым лицом и седеющими усами, которого он носил на себе уже восьмой год. За стеклом был май, была тёплая ночь, было тихо. А в полутора тысячах вёрст отсюда, на солнечном берегу, где никакой войны отродясь не бывало, двое сытых, наевшихся, ни разу не голодавших людей неспешно прикидывали, как поступить с третьим, тем, кто сейчас, в эту самую минуту, вытаскивает Европу из-под немца своей кровью, по колено в этой крови, на четвёртом году. Двое сытых против одного.
Он ведь сам это сказал, зимой, Молотову, за остывшим чаем. Сам, своими губами, произнёс: сговорятся, не по любви, по трезвому холодному расчёту двух сытых против одного, кого оба боятся. Сказал и увидел, как у Молотова, у этого каменного человека, дрогнуло лицо, потому что Молотов услышал тогда от него не пророчество даже, а страшное, невозможное «не знаю». И вот теперь на столе лежала фотография набережной с пальмами, и это «не знаю» переставало быть страхом и становилось фактом. Сволочи. Он подумал это слово спокойно, не в сердцах, а как ставят диагноз, и от него сделалось легче, потому что слово было точное. Не партнёры, не оппоненты, не уважаемые противники, о которых полагается думать с прищуром и уважением к чужому интересу. Сволочи. Четвёртый год он держит их войну. Не свою, а их. Это ведь их Европу немец жрал, их Париж, их Лондон, а держит немца он, русскими рёбрами. Кто под Оршей ложился? Кто неделю назад тонул в лодках на Буге? Дроздовы ложились, которых он в глаза не видел и не увидит. Мальчишки восемнадцати лет. Два с половиной миллиона в графе безвозвратных, вот чем он держит их войну, и это ещё та цифра, которой он сам добился, вырвал, выгрыз, сберёг, потому что в другом, отменённом течении этой же войны в той же графе стояло семь.
А эти пили вино. Все четыре года пили вино, отгородившись океаном, и присылали тушёнку, и полагали, что расплатились сполна. И вот теперь, увидев, что русский не сдох, а поднялся и идёт, и идёт слишком хорошо, слишком далеко, испугались. И сели с немцем. С тем самым немцем, чьи дивизии стоят на русской земле и чьи снаряды рвут русских мальчишек. Сели говорить, как бы русского придержать. Вот и вся благодарность, вот и вся цена их рукопожатиям и речам по радио про общее дело.
Он не стал себя уговаривать, что это, мол, политика, ничего личного, всякая держава думает о себе, и на их месте всякий поступил бы так же. Может, и всякий. Может, доведись, и он сам поступил бы не лучше. Только это ничего не меняло и ничего не отменяло, потому что пока он тут считает похоронки, они там торгуются его кровью, и никакая политика этого не отмоет. Есть вещи, которые называются одним словом, и слово это он уже нашёл. И всё-таки его мутило.