Поскрёбышев вошёл, положил перед Сталиным лист и вышел, ничего не сказав, потому что говорить было незачем: он всегда знал, когда слова лишние.
Сталин прочёл. Лист был короткий, строк на десять, и половину занимал стандартный дипломатический зачин, который он пропустил. Существенное умещалось в двух предложениях. Правительство Соединённых Штатов извещает, что поставки по программе ленд-лиза Союзу Советских Социалистических Республик приостанавливаются с двенадцатого августа сего года. О сроках возобновления будет сообщено дополнительно.
Он перечитал ещё раз, медленно, ища между строк то, чего там не было. Причины не указывались. Условий не выдвигалось. Претензий не предъявлялось. Ни слова о Румынии, ни слова о Балканах, ни слова о чём бы то ни было. Приостанавливаются. О сроках сообщат.
— Товарищ Сталин? — сказал Василевский.
Сталин положил лист на стол лицом вниз и некоторое время молчал.
Он думал не о том, что теперь будет с алюминием и порохом. Это он посчитает потом, и посчитает точно. Он думал о том, как это сделано, и в том, как это сделано, было больше смысла, чем в самом факте.
Требование можно обсуждать. Ультиматум можно отвергнуть. Условие можно выполнить или не выполнить, и в обоих случаях ты остаёшься субъектом, с которым разговаривают. А здесь ему не сказали ничего. Ему сообщили о решении, как сообщают о погоде. Так поступают не с противником и не с партнёром. Так поступают с тем, чьё мнение не запрашивается.
И это было точно рассчитано. Скажи они «мы обеспокоены вашим продвижением на Балканы» — он бы ответил, и завязался бы разговор, а всякий разговор есть признание равенства. А на «приостанавливаются» отвечать нечего. Можно только спросить: почему? И тогда ты уже проситель.
— Что-нибудь случилось, товарищ Сталин?
— Случилось, — сказал он и подвинул лист Василевскому. — Читайте вслух. Пусть все слышат.
Василевский прочёл. В кабинете стало очень тихо.
— Причин нет, — сказал Молотов после паузы.
— Причин нет, Вячеслав Михайлович. И это и есть причина. — Он сел, положил ладони на стол.
— Давайте считать. Товарищ Василевский, что мы теряем, если кран закрыт совсем и навсегда?
Василевский ответил не сразу — он привык не говорить, пока не уверен.
— Немедленно — почти ничего. Всё, что нужно для текущей операции, уже на складах и в войсках, тут запаса на два-три месяца. Дальше начнёт сказываться, и по разным статьям по-разному. Тяжелее всего — там, где мы возим и где мы летаем: чужие машины держат подвоз, а чем дальше уходят войска, тем длиннее плечо; и по металлу для авиации у нас запаса нет вовсе. Есть номенклатура, которую мы не делаем сами совсем, — порох иных сортов, взрывчатка. Это не считанные склады, это то, чего просто не станет.
— Сроки, когда это станет больно?
— Плечо подвоза начнёт резать нас через месяц-полтора. Остальное — к зиме, если не сократим расход. — Он помолчал. — Товарищ Сталин, я обязан сказать и другое. Мы не рухнем. Мы будем воевать медленнее и дороже. Каждая операция станет короче на плечо подвоза, каждая — дороже на снаряды, которых меньше. Это не катастрофа. Это гиря.