— Про день победы, — повторил Волков, и повернулся наконец от окна. — То есть чем ближе мы к победе, тем ближе к этому. Хороша награда. Всю войну рвём жилы, чтоб дожить до дня, когда вчерашний лавочник за океаном начнёт сколачивать против нас лавку. Выходит, Вячеслав Михайлович, что победа — это не конец страху, а начало нового.
— Выходит так, — сказал Молотов ровно. — Я вам не спокойствие принёс, я предупреждал.
Волков вернулся к столу, но не садясь, оперся на него обеими руками, нависнув над картой, что так и лежала со вчерашнего, — над картой, где фронт уже перевалил за старую границу, а Европа уходила на запад, к чужому уже морю.
— Ну хорошо, — сказал он, и в голосе прорезалась та деловая жёсткость, с которой он вчера разводил уголь по городам. — Диагноз твой я принял. Теперь лечим. Раскладку ты дал верную, да только всю её ты вел от одного корня: от нашей силы. Заметил? Все три твои нитки держатся на том, каковы мы будем к концу. Не они решают, повернуть против нас или нет, — мы решаем, стоит ли им это, своей же силой решаем. Значит, и готовиться надо не к обороне от них, а к тому, чтоб мысль эта у них не завелась вовсе. Чтоб на весах, где они кладут «прижать русских», всегда лежала слишком тяжёлая гиря на другой чаше. Чтоб им самим выходило: связываться — себе дороже.
— Гиря, — сказал Молотов, и это прозвучало почти как вопрос, хотя вопросом не было: он уже понял, о какой гире речь, но хотел услышать от Волкова.
— Гиря, — сказал Волков и не назвал её. Он редко называл её вслух даже здесь. — Ты про неё знаешь довольно, чтоб я не договаривал. Носитель у нас поспел, ты видел его в ангаре. Груз дозревает. Настоящий груз, которого хватит, чтоб держать в узде всякого, — такой пойдёт не в этом году, так в следующем, не в следующем, так через год: это работа долгая, на десятки штук, на запас. Но один… — он чуть помедлил, — один, первый, самый ранний, мы уже почти домучили. Штучный, кровью и бессонницей собранный. На большую войну его мало. А вот показать на ком-нибудь, чтоб все увидели и запомнили, — хватит с лихвой. И когда сойдутся однажды груз и носитель по-настоящему, во множестве, — вот тогда всякая ихняя раскладка, где нас думают прижать, упрётся в простой вопрос: а по своим-то городам они готовы получить в ответ? И весь их кошелёк, вся их собранная Европа станут против этого вопроса — ничто. Оттого я и не сплю не про эту зиму. Про эту зиму я спокоен: уголь развезём, дрова найдём. Я про ту зиму не сплю, про послевоенную. И готовить к ней надо не уголь. Совсем не уголь.
Молотов посмотрел на него долгим взглядом, потом снял пенсне, протёр, надел — этот его вечный жест, за которым он прятал минуту раздумья.
— Я вам скажу, товарищ Сталин, что меня в этом во всём тревожит больше всего, — проговорил он. — Не американец. Американца я, как видите, разложил, его повадка мне понятна, он считает выгоду, а кто считает выгоду, того можно переупрямить, показав ему невыгоду. Меня тревожит другое. Меня тревожит, что мы с вами сидим тут, на исходе сорок четвёртого, война ещё не кончена, немец ещё жив, кровь ещё льётся, — а мы уже говорим не про то, как её кончить, а про то, что будет после. Мы уже воюем ту, следующую войну. В голове уже воюем. И я боюсь, товарищ Сталин, что это никогда теперь не кончится. Что это и есть — навсегда. Что мы разменяли одну войну, горячую, у которой есть конец, на другую, у которой конца не будет, потому что она вся — в голове, в расчёте, в этой вот гире на весах, которую надо держать вечно, чтоб она вечно давила.