Принц на сцене всё ещё не понимал обмана. Зал замер — все знали, чем кончится, все видели этот балет десятки раз, но каждый раз замирали, потому что надежда — упрямая, нелепая, человеческая надежда — заставляла верить, что на этот раз всё будет иначе. На этот раз он увидит подмену. На этот раз спасёт.
Антракт принёс свет, шум, скрип кресел и шелест программок. Светлана схватила Сергея за руку.
— Папа, буфет! Можно?
Они прошли через маленький коридор — красное дерево, зеркала, тусклые бра, — в правительственный буфет. Пусто: несколько человек у стойки, белые скатерти на круглых столах, хрустальные бокалы с минеральной водой. Буфетчица — полная женщина в накрахмаленном фартуке — подала пирожное на фарфоровой тарелке, и её руки дрожали. Она узнала. Не могла не узнать.
Светлана ела пирожное, болтая ногами на высоком стуле, и рассказывала о балерине с горящими от восторга глазами.
— Она как птица, папа. Правда-правда. Как настоящая птица. Она, наверное, с детства тренируется? Каждый день? Даже когда не хочется?
— Наверное.
— Я тоже хочу так. Ну, не балериной. Но чтобы что-то делать так хорошо, что все замирают. Чтобы люди смотрели и не могли оторваться.
— У тебя получится.
— Правда?
— Правда. Ты — упрямая. Это главное.
Она засмеялась — звонко, радостно, и несколько человек в буфете обернулись. Дочь Сталина смеётся — событие, о котором завтра будут шептаться в наркоматах. Сергей поймал себя на мысли, что ему плевать. Пусть шепчутся. Пусть удивляются. Он — отец, который привёл дочь в театр. Имеет право.
Крем на её губах, веснушки на носу, серьёзные глаза, в которых ещё плясали тени лебедей. Через три года этой девочке исполнится шестнадцать. Если всё пойдёт по плану — она не увидит войны. Не увидит бомбёжек, эвакуации, похоронок. Не будет стоять на платформе Казанского вокзала в толпе перепуганных женщин с чемоданами, как это было в октябре сорок первого, когда Москву охватила паника.
Третий акт пролетел — или ему так показалось. Трагедия, гибель, искупление. Музыка Чайковского достигла вершины и обрушилась — тяжёлая, неизбежная, как волна, накрывающая берег. Белый лебедь погиб. Принц погиб. Зло победило — или нет? Финал был спорным, как и в жизни: зависит от того, кто смотрит и что хочет увидеть. Занавес опустился. Зал взорвался аплодисментами — стоя, крича «браво», швыряя цветы на сцену.
Светлана хлопала, стоя на цыпочках, чтобы видеть сцену поверх перил ложи. Балерина выходила на поклон — раз, другой, третий. Цветы летели к её ногам, и она кланялась — усталая, сияющая, как будто только что прожила чужую жизнь и вернулась в свою, и не знала, какая из них настоящая.
На выходе — снова мороз. Москва сияла праздничными огнями, снег скрипел под сапогами, дыхание вырывалось белыми клубами и мгновенно растворялось в тёмном воздухе. ЗИС ждал у служебного входа — тёплый, с заведённым мотором, с ровным мурлыканьем печки.
Светлана села на заднее сиденье, прижалась к нему и через минуту уснула — мгновенно, как засыпают только дети и солдаты: те, кому нечего бояться, и те, кто устал бояться. Голова на его плече, ровное дыхание, запах детского мыла и пирожного с кремом.