Москва за окном — праздничная, нарядная. Ёлки в витринах, гирлянды на фонарях, редкие прохожие, спешащие по домам. Красивый город. Мирный город. Город, который не знал, что через восемь месяцев Гитлер нападёт на Польшу, через полтора года — на Францию, а через два с половиной — на страну, которая сейчас встречала январские праздники, водила детей в театры и пила шампанское за новый, тридцать девятый год.
На даче Сергей осторожно вынес Светлану из машины, прижимая к себе. Она не проснулась, только пробормотала что-то про лебедей, повернула голову и уткнулась носом ему в шею. Он отнёс её в комнату, уложил на кровать, снял туфли, накрыл одеялом. Постоял у двери, слушая тихое, ровное дыхание.
Потом прошёл в кабинет. Зажёг лампу — зелёный абажур, тёплый круг света на столе, заваленном папками. Сел в кресло. Не стал открывать папки — не сегодня. Просто сидел и смотрел в окно.
Темнота. Снег. Силуэты деревьев — чёрные, неподвижные, как часовые на посту. Тишина — глубокая, зимняя, дачная, такая, какая бывает только за городом, когда весь мир засыпан снегом и кажется, что время остановилось.
Москва мерцала вдалеке жёлтым заревом, как догорающий костёр. Где-то там — два миллиона человек, которые спали, ели, любили, ссорились, мечтали о будущем. И не знали, что их будущее зависит от решений, которые принимает человек в этом кабинете. Человек, который не имеет на это никакого права — и не имеет права отказаться.
Сергей выключил лампу и пошёл спать.
Глава 2 Экспедиция
15 января 1939 года. Бухара — Кызылкумы.
Караван вышел из Бухары на рассвете, когда небо над глиняными стенами старого города было ещё серым, а минареты Пои-Калян стояли тёмными силуэтами на фоне бледной полосы востока. Воздух был сухим и холодным — непривычно холодным для Средней Азии, где зима означала не мороз, а отсутствие жары, — и изо рта при каждом выдохе вырывались короткие белые облачка, растворявшиеся прежде, чем успевали долететь до лица идущего рядом.
Два грузовика ГАЗ-АА — полуторки с деревянными бортами, выкрашенными в защитный зелёный, — стояли у караван-сарая, нагруженные так, что рессоры просели до упоров. Три верблюда — мохнатых, пегих, с недовольными мордами и вздутыми горбами — были обвешаны вьюками, привязанными крест-накрест, как вьюки обвязывают только в Средней Азии: верёвки из верблюжьей шерсти, узлы, которые не развяжутся ни от тряски, ни от ветра. Двенадцать человек: четверо геологов, включая начальника экспедиции, пятеро рабочих — узбеков из Бухары, нанятых за хорошие деньги, — радист, водитель головного грузовика, водитель второго и проводник.
Проводника звали Рахим — худой, смуглый, молчаливый, как все люди, прожившие жизнь между песком и небом. Ему было то ли сорок, то ли шестьдесят — пустыня старит быстро и неравномерно: руки были молодыми, сильными, а лицо — сеткой морщин, прорезанных ветром и солнцем так глубоко, что казалось вырезанным из дерева. Рахим знал Кызылкумы, как знают собственную ладонь, — каждый колодец, каждую тропу, каждый ориентир, невидимый постороннему глазу: куст саксаула, повёрнутый ветром на запад, каменная россыпь определённой формы, сухое русло, в котором после весенних дождей на три дня появляется вода.