— Шевелись, графиня. Наш разговор только начинается.
Они поднимались по узкой винтовой лестнице в северную башню Цитадели.
Каменные ступени были крутыми, выщербленными вековыми шагами солдат. Алена едва успевала переставлять ноги. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в низу живота и в пояснице — токсины продолжали разрушать сосуды. Дыхание сбивалось, сердце колотилось о ребра, но Керн не сбавлял шаг. Он буквально тащил ее за собой на буксире, его тяжелая ладонь впивалась в ее плечо сквозь шерсть плаща, не давая оступиться.
Они миновали три караульных поста.
Каждый раз из тени бойниц выступали двое молчаливых гвардейцев в глухих стальных масках. При виде комтура они синхронно ударяли кулаками в нагрудники и отступали назад, растворяясь во мраке.
На самом верхнем ярусе Керн толкнул тяжелую дубовую дверь, окованную матовым железом.
Засов щелкнул, пропуская их внутрь.
Личные покои комтура Канцелярии напоминали не жилище аристократа, а штаб осадной армии, совмещенный с камерой предварительного заключения.
Огромное, вытянутое помещение с высокими стрельчатыми окнами, за которыми бесновалась ночная гроза. Тяжелые свинцовые переплеты звенели под ударами ледяного ветра. Никаких ковров, никаких картин или позолоты. Голый серый базальт стен. Вдоль одной из них — стеллажи, заваленные папками с сургучными печатями, картами провинций и свитками дознания.
В центре комнаты пылал колоссальный камин из грубо отесанного камня. Огонь в нем не давал уюта — он жадно пожирал толстые смолистые поленья, бросая пляшущие багровые отблески на полированную столешницу массивного дубового стола.
На столе царил идеальный, пугающий порядок: стопка донесений, тяжелая хрустальная чернильница в форме черепа, нож для вскрытия писем и полупустой графин из толстого граненого стекла с темно-янтарной жидкостью.
Керн захлопнул дверь за их спинами.
Тяжелый железный засов с глухим металлическим лязгом встал на место.
Звук отрезал весь остальной мир. Остались только вой бури за стеклом, треск смолы в огне и прерывистое дыхание Алены.
Керн не стал предлагать ей сесть.
Он прошел к камину, на ходу расстегивая ремни кирасы. Пальцы двигались с механической точностью бывалого рубаки. Вороненая сталь со стуком легла на дубовый постамент у огня. Вслед за ней полетели наплечники, широкий пояс с ножнами тяжелого палаша и окровавленные наручи.
Алена невольно задержала дыхание.
Без брони он казался еще массивнее. Тонкая рубаха из небеленого льна, промокшая от пота и дождевой воды, облепила его торс словно вторая кожа. Широченная спина, мощные трапеции, бугрящиеся мышцы плеч, иссеченные бледными узкими полосами старых шрамов от колющих ударов. От него поднимался едва заметный пар — тело комтура пылало первобытным, звериным жаром.
Он налил в массивный серебряный кубок янтарную жидкость из графина, сделал жадный, длинный глоток, не отрывая глаз от огня, затем медленно повернулся к ней.
Алена стояла у закрытой двери, прижимая плащ к телу.
Ее била мелкая, неотвратимая дрожь. Зубы начинали постукивать. Это был уже не страх — это был классический токсический озноб, предвестник коллапса сосудов. Перед глазами плыло, лицо горело, а пальцы рук и ног были ледяными, словно у трупа.