В центре двора возвышалась громада тюремного фургона.
Черный, обитый полосовым железом дубовый куб на массивных колесах со стальными ободьями. От него разило сыростью, машинной смазкой и застарелым запахом засохшей крови, въевшейся в днище. Никаких окон — только узкие прорези бойниц, забранные частой кованой решеткой.
Керн ударил кулаком в створку.
Засов с протяжным, металлическим скрежетом отошел изнутри. Дверь распахнулась, обнажая непроглядную тьму чрева кареты.
— Внутрь, — коротко приказал комтур.
Он не стал ждать, пока она соберется с силами. Его ладонь переместилась с ее талии на затылок, пальцы грубо запутались в мокрых прядях волос, и он втолкнул ее в проем.
Алена влетела в темноту, больно ударившись коленом о край низкой деревянной лавки. Подол разорванного платья окончательно затрещал, распарываясь до самого бедра. Она перекатилась по ребристому настилу пола, мгновенно сгруппировалась и резко развернулась, упираясь спиной в дальний угол переборки.
Дверь за спиной Керна захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезая шум дождя и свет дворовых факелов.
Лязгнул внешний засов. Карета качнулась на рессорах, послышался гортанный окрик кучера, свист кнута, и тяжелый фургон с рывком тронулся с места, выбивая дробь колес по неровной брусчатке столичных улиц.
Внутри воцарился вязкий, душный полумрак.
Единственным источником света оставалась тусклая полоса, пробивавшаяся сквозь щель в задвижке бойницы. В этом узком сером луче плясали пылинки. Воздух пах железом, сырой конской кожей, оружейным дегтем и концентрированным животным жаром, исходившим от неподвижной фигуры напротив.
Керн стоял во весь рост, едва не задевая макушкой низкий потолок фургона.
Он не садился. Он стоял, расставив ноги на ширину плеч, идеально балансируя в такт резким толчкам кареты на выбоинах. Его силуэт казался монолитной каменной глыбой. Капли воды стекали с его широких плеч по матовой поверхности кирасы, срываясь на пол тяжелыми хлопками.
Его взгляд буравил ее из темноты.
Алена сидела на корточках, тяжело дыша. Холод железного пола пробирал сквозь тонкое белье, но внутри, под ребрами, клокотало сухое, токсичное пламя. Реаниматолог внутри нее хладнокровно вел отсчет: тремор в пальцах усиливался, почки начинали отзываться тянущей, ноющей болью, а сердце колотилось с частотой загнанного зверя.
Но разум был кристально чист.
Она вытерла тыльной стороной ладони разбитую губу, размазывая кровь по подбородку, и оперлась спиной о переборку, не спуская глаз с комтура.
— Допрос начнется здесь, лорд-комтур? — ее голос прозвучал на удивление ровно, с легкой хрипотцой, от которой по тесному пространству фургона прокатилось вибрирующее эхо. — Или вы предпочитаете сначала дать залогу сдохнуть от перитонита и переохлаждения?
Керн не ответил сразу.
Он медленно снял тяжелые перчатки из вороненой стали, бросив их на лавку рядом с собой. Движения были скупыми, расчетливыми, пугающе точными. Пальцы — длинные, с разбитыми костяшками и въевшейся в поры оружейной гарью.
— Твое тело принадлежит Канцелярии, графиня, — его голос был низким, глубоким, вибрирующим на частоте, от которой внутренности Алены сжались в тугой узел. — А имущество Канцелярии перед постановкой на баланс подлежит полной инвентаризации.