Сама не понимаю, зачем именно, но звоню, поддавшись влиянию момента. Несколько длинных гудков, и из динамика звучит испещренный презрением и пренебрежением голос:
– Что?! Все уже? Нагулялась?! А я говорила, он поматросит тебя и бросит!
– И тебе привет, мам, – вздыхаю, уже пожалев о содеянном. – Я не за этим…
– А зачем? Если думаешь, что мы с отцом и в этот раз тебя простим, то ты ошибаешься, мерзавка! – Слова матери сопровождаются гулким эхом, что значит, она на смене в магазине. – Разбирайся со своими проблемами сама! И про кредит не забудь, никто твоего сосунка за язык не тянул! А вздумаешь приползти с подарочком в подоле, я тебе так всыплю, что там же и родишь!
Мать бросает трубку, и я медленно опускаю руку с телефоном. В горле стоит колючий ком обиды, взгляд плывет из-за влажной пелены. Отхожу от окна и сажусь за кухонный стол. Когда я была помладше, частенько после очередной ссоры с матерью представляла, как со мной случается нечто ужасное. Казалось, тогда-то она точно заметит меня, встанет на мою защиту, пожалеет, утешит. А потом это «ужасное» и правда случилось, но ничего из детских фантазий не сбылось. Больше чем уверена, расскажи я матери все, она бы еще сильнее унизила меня, еще больше растоптала. Нельзя починить то, что изначально не работало. Нельзя пить из пустой чашки. Нельзя заставить кого-то любить тебя, даже если эти люди подарили тебе жизнь. В голову лезут гнетущие мысли: о прощании навсегда с теми, с кем ты связан кровными узами, об ошибках, что нельзя исправить, об ответственности за себя и свою жизнь. Погружаюсь все глубже и там, на дне, нахожу захороненные таблички с определениями, которые мне больше никогда не примерить: «гордость семьи», «любимая дочь», «мамина радость», «папина принцесса». Сердце разрывается от младенческого вопля, такого истошного и надрывного, что звенит в ушах. Терплю, принимаю, успокаиваю сама себя и решительно отталкиваюсь от мысленного дна, чтобы сделать рывок и всплыть. И у меня получается. Не без усилий, не без сопротивления, но я на поверхности, а рядом островок, собранный уже только моими руками – моя личная безопасность. Единственное, чего не хватает, так это…
Щелчок дверного замка заставляет выпасть из размышлений и тут же вскочить на ноги. Бросаюсь к двери, на пороге Никита, и от его вида у меня сводит живот, точно от удара.
– Прикинь, малышка, – хрипит Никита, облокачиваясь о дверной косяк, – я все-таки не бессмертный.
– А проверять это было обязательно? – ошарашенно шепчу я.
Он едва стоит, весь растрепанный, пыльный. В уголках губ запекшаяся кровь, костяшки в мясо, колени ободраны.
– Ты меня впустишь или еще полюбуешься?
– Тебе нужно в больницу, – серьезно произношу я, но все-таки отступаю с пути.
– Как раз оттуда. – Никита медленно шаркает внутрь: его ноги едва поднимаются, руки безвольно болтаются, а на указательном пальце одной из них висит целлофановый пакет с логотипом местной сети аптек. – Фиговые сейчас врачи. Подумал, ты справишься лучше.
Закрываю дверь на замок, иду за Никитой и забираю у него пакет. Заглядываю внутрь: антисептики, мази, бинты, обезболивающее. Поднимаю голову, вглядываясь во тьму напротив. Она странная: тусклая, полупрозрачная, словно дымка. Даже она устала. И даже ей иногда необходима помощь.