– Понятия не имею, с каких пор ты меня в чистоплюйные неженки записала. – Крепче сжимаю края пледа под сморщенным от напряжения подбородком и наклоняюсь ближе к ее лицу. – Не представляю, в каких далеких чертогах разума откопала всю ту шелуху про неприязнь и брезгливость, но сейчас попробуй просто подумать, вдруг получится. Чем раньше ты заснешь, тем легче будет завтрашний день, и…
– Не будет, – опустошенно шепчет она, не дав мне договорить, и, дернувшись, забирается на диван.
Аня сразу отползает подальше, сворачивается калачиком и упирается лбом в спинку дивана. Смотрю еще несколько секунд, беззвучно выпускаю воздух из легких и, схватив пачку сигарет, отхожу к дальнему приоткрытому окну. Закуриваю, затем еще одну. На третьей сигарете дождь резко прекращается, будто кто-то насильно его выключает, и в этой поразительной тишине я слышу яростное рычание внутреннего зверя. Он не просто зол, он в ярости, потому что то, что он решил защищать, разбито еще больше, чем прежде. Вот где я проебался. Это случилось не сегодня и даже не вчера. Еще в марте, когда поверил, что Никитиной без меня будет лучше.
Открываю окно шире, приглашая ночную прохладу. Навожу порядок в беседке, умываюсь, ставлю кружку с водой на стол у дивана и ложусь рядом с Аней. Она вздрагивает и резко оглядывается, проснувшись.
– Тихо, – произношу приглушенно, – это я.
Аня испуганно осматривает мое лицо, переворачивается и продолжает смотреть, не моргая и едва дыша. Не знаю, сколько мы так лежим: пару минут или веков, но все сводится к одному, неутешительному и неотвратимому.
– Пить хочешь? – спрашиваю я, заметив, как Аня беззвучно смыкает и размыкает губы, и тянусь за кружкой.
Аня жадно глотает воду, прикрыв глаза. Возвращаю пустую кружку на стол и маню пальцем замешкавшуюся в потемках Никитину:
– Иди ко мне.
Никаких пререканий, ни капли сопротивления. Она укладывает тонкую подушку на мое левое плечо и устраивается под боком. Обнимаю малышку одной рукой, второй хватаю ее за бедро и закидываю на себя ногу. Щека прижимается к еще немного влажным волосам, губы касаются горячего лба. Делаю глубокий вдох, и Аня тихонько всхлипывает, не оставляя сомнений в том, что почему-то все еще нуждается во мне.
– Какая же ты все-таки дура. – Я крепче стискиваю ее в объятиях.
– Замолчи, – просит она, потираясь мокрым носом о мою грудь. – Просто заткнись, а я попробую представить, что ты не такой уж и козел. И что ты больше не собираешься меня бросать.
Из пасти внутреннего зверя вырывается уже не рычание, скорее довольное урчание, и я сдаюсь ему, разрешаю желать ее, позволяю сожрать целиком и вернуть себе каждый кусочек. Подчиняюсь дурману интимной близости оголенных чувств и закрываю глаза. Я скучал по ней. По этой тишине, теплу, мягкости и запаху кожи. По ощущению мерзопакостного покоя и отравляющей безмятежности. И причина всему этому проста – Аня Никитина снова в моих руках. Снова моя.
Как только встает солнце, в беседке становится душно. Выпутываюсь из сетей сна, еще несколько минут уходит на то, чтобы выбраться из цепкой хватки Ани, которая, к счастью, спит достаточно крепко, чтобы не заметить моего побега. Мне необходимо прийти в себя прежде, чем мы продолжим то, что началось вчера. Нужно все обдумать. Включаю вентилятор, чтобы разогнать застоявшийся воздух, надеваю шорты и ставлю бутылку воды на стол поближе к краю. Уже предвкушаю, какую истерику закатит эта мелкая пьянчуга после всего, что натворила и наговорила. Выхожу на улицу, делаю несколько шагов по мосту и ныряю в пруд. Вода прохладная, но этого недостаточно, чтобы взбодриться. «Когда в голове бардак, нет ничего лучше, чем работа руками», – любил приговаривать Марат, заставляя меня перебирать детали и инструменты в его гараже. Тогда это казалось наказанием, теперь же я понимаю, что он был прав.