Чанъань нисколько не изменился: могучие стены и величественные усадьбы все так же возвышались над головой. То был город, куда стекались люди со всех концов Поднебесной, соединяющий в себе все многообразие нравов и обычаев и поистине достойный стать столицей империи. Такой грозной мощи, не подавляющей, а внушающей благоговейный трепет, Шэнь Цяо не чувствовал даже в пышном Цзянькане Южной Чэнь.
Цзянькан издавна был столицей на юге: заложил его Сунь У[47] еще во времена Троецарствия между озером Хоуху на севере и рекой Циньхуай на юге. Шэнь Цяо побывал в Цзянькане, когда Юйвэнь Юн поручил Янь Уши сопроводить посольство Северной Чжоу, и нашел южный город, в котором дворцы вырастали один за другим, гораздо богаче и великолепнее Чанъаня, но счел, что ему недоставало северной стойкости и суровости. Говорят, что столицу надобно строить там, где присутствует благодатная ци совершенного государя. Еще говорят, что такие места – драконья колыбель[48] , где рождаются выдающиеся правители. И то, и другое часто можно услышать из уст мошенников и проходимцев, но на самом деле толика истины в сих словах есть. Даосы хоть и не занимаются тайными искусствами, однако кое в чем все равно сведущи. Сам Шэнь Цяо немного умел гадать по наружности: в свое время, взглянув на Юйвэнь Юна, даос понял, что чжоуский государь стоит на пороге смерти. Ну а сейчас, сравнивая Цзянькан с Чанъанем, он чувствовал, что южной столице как раз недостает благодатной ци совершенного государя, и пусть различие казалось незначительным, даже оно могло сыграть свою роль в судьбе правящей династии.
Впрочем, все эти россказни о таинственных силах и предзнаменованиях всего лишь пища для размышлений, не более. Даже если бы правители и впрямь верили в нечто подобное, ни один император не стал бы переносить столицу лишь из-за какой-то ци, прекрасно зная, что процветание династии зависит от времени, местности и человеческого единения[49] , и ничто из этого триединства нельзя сбрасывать со счетов. Северная Чжоу лишилась Юйвэнь Юна: время и местность остались прежними, утратилось единство народа и правителя. И проку теперь от времени и местности было не больше, чем от увядших хризантем наутро после Праздника двойной девятки!
– А-Цяо, ты такой серьезный, о чем задумался? – раздался сбоку голос Янь Уши, мигом испортив даосу настроение.
Не желая уделять спутнику внимания, Шэнь Цяо сделал вид, что не расслышал.
Напоровшись в очередной раз на холодный прием, Янь Уши ничуть не расстроился и, по-прежнему довольно щурясь, как ни в чем не бывало последовал за Шэнь Цяо в город.
Спасение монахом Шэнем Юйвэнь Суна и их бегство из Чанъаня произвело на жителей сильнейшее впечатление. И сейчас даос выглядел точно так же, как в тот день. В тех же зеленоватых одеяниях, с мечом в руке, он сразу выделялся из толпы: даже караульные мгновенно его узнали – и спокойно смотрели, как он, ничуть не таясь, входит в ворота. Ни у кого не хватило бы смелости задержать его и допросить.
Многие склонны преклоняться перед выдающимися дарованиями, а Шэнь Цяо в свое время поразил воображение всех, кому довелось увидеть схватку у городских стен. Даже простые солдаты, несмотря на приказ схватить Шэнь Цяо и Юйвэнь Суна, между собой восхищались даосом, который вывел из столицы осиротевшего мальчика, в одиночку отразив атаки вооруженных до зубов солдат и бесчисленных мастеров боевых искусств. Рассказывали, что император пришел в бешенство, узнав, что ему не удалось истребить всю семью дяди и что его младший двоюродный братец рыбкой выскользнул из заброшенных сетей, однако за высочайшей спиной все как один одобряли поступок Шэнь Цяо. Повесть о зрелищном поединке у ворот Чанъаня передавалась в народе из уст в уста. Быть может, простолюдины и слыхом не слыхивали ни о каком Ци Фэнгэ, лучшем среди всех бойцов Поднебесной, зато все как один знали бесстрашного и справедливого монаха Шэня, прославленного воителя.