За низким базальтовым столом, способным выдержать вес армейского бронетранспортера, сидел Нанауэ.
Акулий полубог за последние месяцы ощутимо округлился, его чешуя приобрела ровный стальной лоск, а широкая морда потеряла выражение вечно голодного психопата. Великан с невероятной, почти ювелирной аккуратностью придерживал двумя когтями бронзового чугунного слона, примеряясь к мраморной доске размером метр на метр. Напротив, закинув ногу на ногу и прихлебывая из тяжелой глиняной кружки холодный квас, сидел Брюс.
— Ну и куда ты его суешь? — поинтересовался Уэйн, лениво следя за тенью чудовищной лапы над доской. — На поле d5 твоего офицера сожрет пешка, а ты останешься с голой диагональю. Ты же сам вчера пересказывал мне походы Ганнибала. Забыл, чем кончилась битва при Заме, когда слоны побежали назад и перетоптали собственную пехоту?
Нанауэ фыркнул, издав звук, похожий на сброс пара в железнодорожном депо, и с глухим стуком опустил тяжелую фигуру на клетку с4.
— Ганнибал был психом, помешанным на мести, — басовито, с легким рокотом протянул великан, облизывая широким языком острые треугольные зубы. — Он поперся через Альпы с африканскими зверями просто ради того, чтобы доказать сенаторам в тогах свою крутизну. Слон на с4 связывает твоего коня с ладьей, Брюси. Никакой паники, чистый расчет по Клаузевицу. Твой центр сейчас треснет, как сухая баранья лопатка под топором.
Брюс не сдержал усмешки. Смотреть на то, как двухметровая двухсоткилограммовая машина для убийства цитирует прусских генералов, было отдельным сортом удовольствия. Еще три месяца назад этот парень умел только рычать, рвать водолазные костюмы зубами и орать про голод, если кормежка задерживалась на десять минут.
— Клаузевиц в твоем исполнении звучит пугающе, — заметил парень, переставляя черного ферзя на две клетки вбок. — Но раз уж мы заговорили про бараньи лопатки, признавайся, что ты сделал с той партией ягнятины, которую привезли в четверг? Повар в столовой клялся, что ты выгнал его взашей и заперся на кухне с тесаком.
— Твой повар — кретин и шарлатан, — немедленно взъелся Нанауэ, и в круглых темных глазах вспыхнул искренний, яростный огонь кулинарного фанатизма. — Знаешь, что это чучело с дипломом кулинарной школы собиралось сделать с полугодовалым барашком? Сварить! Он хотел бросить нежнейшую плоть в кипящую воду с лавровым листом и морковью, чтобы сделать, видите ли, английское стью! Стью, Брюс! Это же чистое надругательство над тушей!
— Мягче на поворотах, гигант, у парня семья и трое детей в Квинсе, — хохотнул Брюс. — Мог бы просто объяснить человеку технологию.
— Я и объяснил! За шиворот выставил в коридор и показал, как надо. Я взял заднюю ногу, срезал лишнюю пленку, натер крупной солью, толченым кориандром, сухой мятой и чесночной кашицей, а потом обмазал ее пастой из вяленых томатов. И не на огонь бросил, а уложил на решетку над тлеющей вишневой щепой. Восемьдесят градусов, не больше! Восемь часов ровного жара. Мясо должно томиться, соки внутри обязаны циркулировать, расщепляя жилы в мягкий желатин. Ты пробовал то, что я тебе оставил в судочке?