Глава 1
Низкий, утробный гул оппозитной шестерки Porsche девятьсот одиннадцатого вибрировал где-то в районе солнечного сплетения, отдаваясь мелкой дрожью в онемевших пальцах. В салоне пахло дорогим выветрившимся парфюмом, сырой телячьей кожей и едким душком несгоревшего высокооктанового бензина.
Стекло со стороны водителя было слегка приспущено, в щель тянуло промозглой гарью угольных котельных, соленой гнилью залива и тем особым, безошибочно узнаваемым духом прелой листвы пополам с промышленным смогом. Готэм, черт бы его побрал. Самое начало девяносто первого.
Лоб упирался в жесткий обод спортивного руля с потертым тиснением герба Штутгарта. В кассетнике тихим шорохом скреблась магнитная лента, где сквозь шипение перезаписанной пленки лениво хрипел старый блюз, едва различимый под стуком тяжелых капель по покатой крыше.
Человек за рулем медленно разогнул затекшую спину. Тело отозвалось непривычной, почти пугающей пружинистой легкостью. Никакого хруста в изношенных суставах сорокалетнего мужика, никакой привычной утренней тяжести в пояснице. Кожа на костяшках пальцев была сбита и кое-где затянута свежими розовыми рубцами, плечи распирало под тонкой тканью европейского шерстяного пальто, а в зеркале заднего вида, едва освещенном тусклой зеленоватой приборкой, блеснули чужие серые глаза.
Двадцать лет. Настоящий щенок по меркам прожитых в прошлой жизни лет, но по меркам этого безумного мегаполиса — уже миллиардер, наследник колоссальной империи и законный хозяин чертовых сотен акров земли.
За лобовым стеклом сквозь пелену дождя проступали тяжелые, готические очертания Уэйн-мэнора. Огромный особняк казался не жильем, а каменным склепом, который семейство строило века полтора назад с явным прицелом пережить любую осаду. Вокруг царила непроглядная тьма холмов Крестхилл, лишь изредка прорезаемая далекими отблесками неоновых рекламных щитов Даунтауна.
Щелкнула гравийная крошка. В темноте слева от машины бесшумно вырос высокий силуэт под широким черным зонтом, в узком луче тусклого фонаря блеснули металлические спицы.
Стекло плавно опустилось до упора с глухим механическим щелчком.
— Если вы задались целью простудить почки еще до того, как переступите порог родного дома, мастер Брюс, смею заверить: эксперимент близок к блестящему триумфу, — раздался сухой, идеально модулированный голос с мягким британским акцентом.
Альфред Пенниуорт выглядел точно так, как и положено человеку, который добрых два десятка лет таскал на себе все бытовые грехи благородного семейства. Строгий костюм-тройка, безупречно повязанный галстук, аккуратные седеющие усы и цепкий, въедливый взгляд санитара в отделении для буйных, скрытый за вежливой полуулыбкой.
Новоиспеченный Брюс моргнул, привыкая к резкому свету карманного фонарика, и усмехнулся уголком губ:
— Брось, Альфред. Машина слишком хороша, чтобы бросать ее на нейтралке в такую погоду. Да и воздух здесь… бодрящий. Прямо чувствуется, как свинец оседает в альвеолах.
Дворецкий едва заметно приподнял бровь, и эта крошечная реакция не ускользнула от попаданца. Каноничный Брюс в двадцать лет либо молчал как сыч, упиваясь своей детской травмой, либо бросался пафосными фразами о справедливости и грязи улиц. Циничный треп взрослого мужика прозвучал фальшивой нотой, но отступать было поздно.