— Зима близко, Альфред. На этот город скоро обрушатся такие морозы, что обычные гробы просто перестанут справляться. И я хочу быть тем, кто держит ключи от холодильника. А теперь иди спать. Завтра будет чертовски длинный день.
Шаги Альфреда стихли где-то в глубине восточного крыла, растворившись в бесконечном гуле каменных перекрытий, и огромный дом наконец захлопнул свою пасть. Тишина навалилась мгновенно, плотная и вязкая, нарушаемая лишь перестуком дождевых струй по тяжелым свинцовым переплетам высоких окон.
Уэйн остался один на один с кабинетом.
Маска хладнокровного циника, которую удавалось держать перед стариком, сползла сама собой, оставив после себя сосущую пустоту под ребрами и холодную испарину на затылке. Пальцы мелко подрагивали. Попаданец шумно выдохнул сквозь зубы, опперся ладонями о край тяжелого дубового стола и заставил себя просто стоять, вслушиваясь в стук собственного пульса. Сердце колотилось размеренно, мощно, без малейших сбоев — как новенький судовой дизель, готовый перемалывать тонны чугуна.
— Ну давай, парень, — пробормотал он вслух хриплым, незнакомым баритоном. — Посмотрим, во что тебя упаковали.
Скинув промокшие туфли из тонкой итальянской кожи прямо на наборный паркет, Брюс босиком пошел по темному коридору в сторону хозяйских покоев. Камень под ногами отдавал сыростью, но подошвы почти не чувствовали холода: кровообращение у этого организма работало с пугающей эффективностью.
Ванная комната при спальне напоминала римские термы, застрявшие в викторианской эпохе. Тяжелая чугунная ванна на львиных лапах, латунные краны размером с кулак, зеркала в массивных потемневших рамах и резкий запах дорогого дегтярного мыла.
Щелкнул тугой тумблер на стене, под потолком с тихим гулом вспыхнули пыльные лампы накаливания. Брюс шагнул к широкому трюмо и уставился в мутноватое стекло.
В отражении стоял совершенно чужой человек.
Ему было ровно двадцать, и эта юность сквозила во всем, хотя на лицо уже легла та самая хищная, резкая лепка, которую ни с чем не спутаешь. Никаких следов похмелья, дряблости или усталости сорокалетней жизни, оставшейся где-то в другой реальности. Высокий лоб, густые черные волосы, упавшие на глаза от сырости, упрямый, словно вытесанный из гранита подбородок с едва заметной ямкой посередине.
Пальцы потянулись к пуговицам шерстяного пиджака. Следом на мраморную столешницу полетели шелковая рубашка и майка.
Попаданец медленно провел ладонью по груди и замер.
Анатомия этого парня впечатляла даже без многолетнего бэтменовского стажа. Широкие плечи, сухие жгуты мышц на спине, глубокие борозды косых мышц пресса, натянутая, как на барабане, кожа. Но больше всего поражали следы. Молодой Уэйн явно не сидел в университетских библиотеках Парижа и Лондона: на левом предплечье белел длинный кривой след от ножевого пореза, под ключицей темнела оспина от зажившего пулевого ранения мелкого калибра, а костяшки обеих рук напоминали шершавую наждачную бумагу из-за сбитых и криво сросшихся хрящей.
— Значит, уже успел помахать кулаками по подворотням, путешественник хренов, — усмехнулся он собственному отражению, осторожно ощупывая ребра. Никакой лишней боли, лишь легкая тянущая ломота в сухожилиях, подсказывающая, что тело привыкло к зверским ежедневным нагрузкам.