— Однажды я сидела в комнате отдыха и читала. Оливер пришел ко мне. Сначала он был милым, добрым. Мы обсуждали «Портрет Дориана Грея». Говорили о морали, о добродетели. А потом он начал гладить меня там, где не должен был.
Я почувствовал, как мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я не знал, почему я чувствую это. Но как по щелчку пальца во мне разгорелся огонь гнева.
— Я сопротивлялась, — равнодушно продолжила она. — Но Оливер проник в мой разум. Ему было семнадцать, он был старше, сильнее и опытнее. Он приказал мне лежать тихо и не двигаться.
Она посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах пустоту, словно Принц находилась не здесь, не со мной, а где-то там, в прошлом.
— Внезапно вошел старший брат Присциллы. Тео искал Оливера. И нашел. Когда он увидел, чем Берч занят, то так разозлился, что избил его до полусмерти.
Я мог его понять.
— Что было потом? — спросил я, не выдержав паузы.
— Тео отнес меня к Байрону, и я все ему рассказала. Оливера отчислили. Позже Орден взял его под арест. Мать Оливера не выдержала такого позора. Она ушла из семьи, бросила Августа с отцом, а тот начал пить. Таким образом, одни мои слова разрушили жизнь совершенно невиновного Августа Берча. Ему тогда было всего четырнадцать.
Голос Принц не дрожал, в нем не было боли или неуверенности. Из ее глаз не текли слезы, хотя у большинства людей на ее месте они бы наверняка появились. Она рассказала все, сухо и без лишних эмоций, словно не делилась травмирующим опытом, а пересказывала содержание давно прочитанной книги.
Я же с большим трудом сдерживался, чтобы не выдать ей весь арсенал известных мне ругательств.
Самым ужасным в этой истории было то, что в словах Люсильды чувствовалась жалость к Августу и вина. Это бесило меня больше всего.
— Думаешь, что это началось с Оливера? Твоя неспособность… чувствовать. Твоя знаменитая холодность. Это из-за того, что он сделал с тобой?
Это был, пожалуй, самый бестактный вопрос в моей жизни, но я не мог его не задать. Я хотел не просто разобраться в жизни Принц. Хуже — я хотел понять ее саму. Изучить. Разложить по полочкам все, что остальные видели лишь частично. Возможно, во мне сейчас говорил Люцифер.
Если не лукавить, часть моего стремления понять Принц была связана с тем, что вместе с этим мне открывалось то, чем до сих пор владели лишь Барнс и Маккартни. А может, чем глубже я проникал бы в ее мысли, тем сильнее становилась бы моя собственная победа — особенно для человека, унаследовавшего грех гордыни.
Не последнюю роль в моей одержимости Принц сыграло и предостережение Лорда Байрона. По его словам, Люсильда не прощает тех, кто заглядывает слишком глубоко. В этой фразе было много пафоса, но тем не менее, она намертво поселилась в моем сознании.
— Я не знаю, — задумчиво ответила Принц, ее голос впервые дрогнул. — Я не знаю, почему я такая. Я не знаю, была ли я такой всегда или стала такой после того, что он сделал. Оливер стал моим первым, поскольку до него у меня ни с кем не было секса. Поэтому я не смогу сравнить.
Я посмотрел на Люсильду, задержав взгляд на ее пухлых губах, которые она так часто кусала. Я знал достаточно о последствиях насилия, чтобы хотя бы предполагать, что с ней происходило, и искренне хотел дать ей хоть какую-то опору, хотя она, очевидно, в ней не нуждалась.