Вайолет стала жертвой такого же омерзительного насилия, что испытал и я.
Мне хотелось бы подбежать к ней и обнять, потому что вину, которую я испытываю к Вайолет, та же самая, что я испытывал к себе самому, пока жил в этом проклятом доме.
Я прислоняюсь к стене и рассматриваю свои окровавленные руки, которые кажутся мне словно чужими. Валяющееся рядом со мной тело еще дышит, но если бы не Брэд…
– Черт!
Что я собирался сделать?
Я собирался стать убийцей.
Всхлипы Вайолет – единственное, что сейчас нарушает тишину этого зловещего места наравне со звуками, исходящими от этого типа, которого я уже дважды едва-едва не убил. Ее всхлипы и стоны от боли, издаваемые Джеремией.
– Что будем делать? – спрашивает Брэд.
Я делаю глубокий вдох, гляжу на девушку с розовой прядью, девушку, которая совсем недавно сумела сблизиться со мной, и пелена слепой ярости, затмевавшая разум и глаза, наконец-то спадает. Внезапно ко мне возвращается ясность.
– Ты можешь отвезти его в больницу? Скажи им, что нашел его на дороге и решил помочь, – бормочу я, а затем устало выдыхаю. – Не знаю, Брэд, но ей нужен врач, – показываю я на Вайолет. – И я не могу оставить ее одну.
Брейден кивает и тащит Джеремию к выходу. Мне стоило бы помочь ему. Этот ублюдок весит не меньше девяноста килограмм, но я больше не хочу к нему прикасаться, поэтому молча наблюдаю, как мой друг с трудом закидывает его себе на спину и потом забрасывает в машину. Затем Брэд удостоверяется, что со мной все в порядке, и уезжает.
На самом деле все не так уж и в порядке, но мы должны как-то пережить эту ночь.
Когда машина Брейдена скрывается в глубине дороги, я задаюсь вопросом, не совершил ли я глупость.
А если Джеремия очнется? Что, если он причинит Брейдену вред?
Но затем я осознаю, что мой друг уже не маленький мальчик: он большой и мощный. Да и Спектора я отделал почти до смерти. Сейчас он совсем не опасен.
Я подхожу к столу и кладу свою руку на руку Вайолет, но Вайолет, еще не оправившаяся от боли и наркотиков, смотрит на мое движение невидящими глазами, так что я наклоняюсь и тяну ее за плечо, чтобы вытащить из-под стола.
Одна ее щека опухла, нос испачкан белым порошком, полоса которого, наполовину употребленная, все еще лежит на столе. Ее тело сотрясают судороги, а на коже выступает холодный пот.
Этого мне достаточно, чтобы понять, что она под кайфом и нас ждет длинная ночь.
Я отвожу Вайолет в мою бывшую спальню. Не знаю, какая комната была ее, где-то она точно должна была жить, но у меня нет желания изучать дом.
Я кладу ее в кровать и только когда поворачиваю к выходу из комнаты, Вайолет что-то мне говорит:
– Мне жаль, Дез.
Снова. Всегда и лишь одно «Мне жаль».
Я замираю, держась рукой за дверную ручку, и не могу ей ничего возразить. Делаю вид, что я ее не услышал, потому что я не верю ее словам, однако сегодня вечером я увидел в ней ту же самую хрупкую и поврежденную часть, что есть и внутри меня, увидел, что я живу с гневом, а она с саморазрушением. Словно чувство вины за перенесенное насилие стало для Вайолет таким неотвратимым, что она прямиком направилась защищать своего мучителя.