— Васятка глянул на Степана и добавил, — и Степан также учит. С другой стороны от него стояли братья Петровы, пяти и восьми лет. Старший обнимал младшего, шептал ему на ухо, уговаривая: — Ну что, ты, не реви. Нам повезло, что мы вместе едем. Вместе надежнее, нас двоих никто не обидит, я за тебя завсегда заступлюсь. На всех детях были надеты простые льняные рубахи, шерстяные кафтаны, кожаные сапожки, так же, как и на Васятке. У кого‑то на шее крестик, у кого‑то ладанка с травами. Прощание давалось тяжко. Отцы крепко обнимали детей, давали какие-то последние наставления, матери то обнимали, то крестили, старательно сдерживая слёзы. Немного в стороне от ворот на возвышении верхом на могучем гнедом коне восседал князь Иван Юрьевич Патрикеев — немолодой воевода в кольчуге поверх стёганого поддоспешника, в шлеме с бармицей. Его властный голос перекрывал шум: — Пешие вперёд! Дети в середину! Конные, за вами фланги и дозор! И чтоб каждый помнил: эти дети — наше будущее! Глаз не спускать! Митрий, уже сидя на телеге, закричал: — Барчук, свистульку взял? Василий похлопал по карману: — Взял. — Вот и ладно. В дороге будешь свистеть, и ветер разгонишь, и тоску прогонишь. Патрикеев на коне обошел караван, проверяя готовность. Четыре телеги, обложенные соломой, стояли готовые к путешествию. В двух средних телегах расселись все десять мальчиков вместе с Митрием и Степаном. В двух других поехали личные вещи юных заложников и припасы на большую часть пути — крупы для каш, мёд, масло, сухари и фураж для коней. Сопровождали обоз одни из лучших боярских детей, опытные воины, способные защитить от любой лихой банды или же стаи волков. Возглавлял охрану великокняжеский пристав Иван Безухов из ближних дворовых людей. Ему князь доверял как самому себе. Патрикеев поднял руку, давая сигнал к отбытию. — Все готовы? Ну, с богом! Небольшой обоз в плотном окружении конных ратников, выдвинулся в дальний путь. Над древним городом разлился звон колокольчиков с дуг и оглоблей. Под ногами лошадей зачавкала раскисшая морось.
Толпа провожающих из бояр и дворовых замахала вслед. Матери уже не сдерживали слёз. Кто‑то еще крестил уходящие телеги, кто‑то шептал имя ребёнка, кто-то читал молитву или обережный заговор, кто‑то молча смотрел, пока телеги таяли в тумане. Как только обоз немного отошел от Детинца, бабы завыли в голос, разрывая сердце… Родители вышли за ворота Детинца и еще долго смотрели вслед удаляющемуся каравану. Туман скрыл телеги, но свист Васяткиной свистульки ещё пробивался, то громче, то тише, будто сердце билось вдали. — Помнишь, как он выпросил ее у тебя, чтобы ты вырезал? — шепнула Анастасия. — Из липы, ножом. Говорил: «Я свищу, и везде слышно!» Ермолай кивнул. Свист затих. Анастасия вздохнула: — До встречи, сынок, храни тебя Бог.— шепнула, глядя на следы колёс.
Глава 5
9 октября 1478 года, полдень. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.
В горнице аптекаря в Навас-де-Риофрио царил полумрак: стены из потрескавшегося адобе — сырцового глиняного кирпича, белели известью, воздух был пропитан дымом очага, терпким ароматом шалфея и кровью. Свет из узкого оконца проникал в комнату, принося свежесть и освещая рану больного. С улицы слышались крики деревенских ребятишек, лай собак, рев мулов и коров и шум леса. В углу потрескивал очаг — котёл с похлёбкой из овощей тихо булькал, наполняя горницу аппетитным ароматом.