Во дворе на них обрушилась суета, гул, топот, окрики. Около двадцати слуг Ермолая метались между телегами и конюшнями. В воздухе стояла неповторимая смесь запахов: пахло дымящейся кашей из котлов, свежим хлебом из печи, конским потом и навозом, кожей упряжи, прелой соломой и древесной смолой от телег. Пятеро конюхов в подпоясанных рубахах, войлочных шапках и кожаных рукавицах седлали и запрягали лошадей: рысаки ржали, из ноздрей валил пар. Раздавались перекрикивания конюха с подручными: — Подковы проверьте: салом хорошо промажьте! — Смазали и я сам проверил, дядька! — это ему отвечает Митька, худощавый тринадцатилетний паренек служка в холщовой рубахе и суконном кафтане, что отправляется вместе с барчуком. — Колеса у телег проверили? Чтоб не скрипели! — Порядок! — Готовьте телеги: передняя для дружинников, в средней чада едут! На оглобли побольше колокольцев навешать, чтоб издалече слыхать было! — громыхал старший конюх, и в голосе его ощущалась тревога за путь. Юный Митрий подбежал к боярыне с мальцом, и, поймав взгляд Василия, подмигнул: — Не робей, вместе поедем. Я тебя не оставлю, — юный служка изо всех сил старался не выказывать страха перед дорогой, которая страшила его не меньше боярских детей. — А я и не робею, — точно также храбрился мальчик, — вот ещё! Я уже большой! — Пойдем, Васятка, вон уже каши всем накладывают, надобно сытым в дорогу выдвигаться! — мать повела сына к общему столу. Восемь человек в белых полотняных передниках поверх теплых кафтанов хлопотали у котлов: каша дымилась, на длинных столах уже лежали караваи хлеба в льняных полотенцах и горшочки с мёдом, от которых шёл сладкий, медовый дух. — Каши поболе детям! — раздавался чей‑то заботливый голос. Под навесом накрыли столы. От мисок с кашей шел насыщенный пар, а в серединке подтаивали кусочки сливочного масла. Тут же стояли нарезанные караваи хлеба и мёд в небольших мисках.
Ермолай подошел к Василию, положил руку на маленькое плечо, задержал её, будто пытаясь передать всю свою силу: — Василий, помни: ты везешь с собой частичку родного города, и всю душу нашего рода. Ты уже сейчас посол. Посол Великого Новгорода. А выучишься и станешь настоящим большим послом, будешь уже от всего государства Русского, поедешь представлять государя далеко-далеко, где нашего языка и не слышали никогда. Анастасия, стараясь скрыть слёзы, улыбнулась. Улыбка вышла немного дрожащей: — Улыбнись, сынок! Пусть дорога видит, что ты не боишься. Дети ели неохотно, некоторые хныкали, не в силах справиться со страхом перед разлукой с близкими. Ратники, пытаясь подбодрить, шутили: — Каши жрите больше в Москве пост! А тут — от души. — И кто‑то незаметно подкладывал в миску ложку мёда, от которого шел густой, сладкий аромат, чтоб вкуснее было. Васятка не сказать, что был очень уж послушным мальчиком, но советами старших не пренебрегал, ел основательно, как матушка говорила, чтобы в дороге не мерзнуть. Вчера перед сном они с отцом серьёзно поговорили, и батюшка просил учиться хорошо, все знания, что будут давать московские учителя, впитывать внимательно, как бы трудно не казалось. Васятка понял, что отец возлагает на него большие надежды. Ведь он не только первенец, наследник, но еще и первый, кто будет учиться в государевой школе. А значит, ответственность на нём лежит серьёзная, и отец на него рассчитывает. Он не знал, что его ждет впереди, но был твердо настроен отца не подвести, государеву милость своим трудом и учебой заслужить. Наконец, трапеза закончилась и все потянулись к повозкам. Семеро слуг багажа в грубых шерстяных кафтанах и кожаных поясах укладывали тюки с одеждой, мехами, сумками в массивные крестьянские телеги на толстых колёсах и с высокими деревянными бортами. Повозки были покрыты просмолённой парусиной, укреплённой кожаными ремнями. Внутри под парусиной пол был устлан толстым слоем соломы и одеялами, здесь же стояли сундучки с провизией. — Псалтирь барина не давить! — предостерегал один из мужиков, бережно укладывая книгу в кожаный футляр. Обоз сопровождали тридцать конных воинов великокняжеского двора. Все в кольчугах под теплыми зипунами, с саадаками за спиной и саблями на поясе, а на седлах сумы с припасами. Среди сопровождения был и Степан Ломов, дядька Василия, крепкий пятидесятилетний мужчина с сединой в бороде, в кафтане с кожаными заплатами на локтях и с топором за поясом. Кто‑то с грубоватым юмором, не то в насмешку, не то в суровую заботу, заметил: — Волохович малец хнычет. Да ничего, слезами путь не укоротишь. Дети, десять мальчиков от пяти до восьми лет, жались друг к другу. Василий стоял рядом с семилетним Петей Волоховичем, который тихо плакал. Васятка взял его за руку и тихонько сжал, подбадривая. Мальчик шмыгнул носом, вытирая слёзы рукавом: — Я не боюсь. Просто… просто дома лучше. — Все боятся. И я боюсь. Это не стыдно. Стыдно не справиться со страхом. Так мой батюшка говорит.