Вещи Изабель поместились в две корзины. Она сложила свои ножницы для трав, нитки и иголки для рукоделия, пара простеньких платьев да деревянный гребень матери — вот и всё богатство. Она стояла у окна и в волнении теребила край фартука. Тот шаг, что она должна была сделать сейчас, навсегда изменит её жизнь. И она отлично это понимала. Хотела ли она этого? Безусловно, хотела, кто бы на ее месте не хотел? Но еще она очень боялась. Боялась, как любой человек боится неизвестного. Пусть и очень хорошего, но очень неизвестного. Она совсем не представляла, какой станет её жизнь в доме графа. Справится ли она? Не опозорит ли Альваро? И как она в дальнейшем сможет общаться с людьми, которые выше ее по происхождению?
Наверняка ей придется теперь много учиться. Учиться тому, что раньше она и не представляла, что ей может пригодиться. Девушкой она была неглупой, поэтому понимала, что знаний простой травницы ей точно не хватит в ее новом положении. Наверняка придется осваивать и манеры, которыми высокородные обладают почти с рождения. Она всего этого не знала и не умела. Но подводить любимого и выставлять его на посмешище из-за собственных манер, она точно не станет. А значит, она будет учиться. Со всем старанием, на которое способна. К тому моменту, когда он решится показать ее свету, она ни единым движением, ни одной фразой не опозорит его.
— Дочка, карета скоро приедет, давай посидим у огня минуту, попрощаемся с домом и со старой жизнью — Родриго сел на лавку, Изабель присоединилась в молчании. Оба думали о будущем и оставляемом прошлом. Юная травница волновалась в преддверии новой жизни. Внутри переплелись разные чувства: и боль утраты привычного, и страх перед неизвестностью будущего, и надежда, и растущая влюбленность в спасенного ей раненого, внезапно ставшего женихом, Альваро…
Пока Родриго прощался с домом, за окном послышался долгожданный скрип колёс кареты. Отец с дочерью встрепенулись. Родриго взял заранее заготовленное ведро с водой и затушил очаг. Он бросил последний взгляд на хижину, где провёл столько лет, и вышел навстречу новой жизни. Карета графа Мендоса, величественная и грозная, подъехали к их скромной хижине. Чёрный лакированный кузов украшал золотой лев на красном поле. Два мула, запряжённых в экипаж, нетерпеливо переступали копытами. С козел спрыгнули два дюжих молодца, а из кареты вышел сам Альваро. В новом бархатном камзоле и свежей белоснежной рубашке. Уже значительно бодрее без посоха, но с тростью в правой руке, заметно, что рана причиняла ему все меньше беспокойства. Его лицо, несмотря на бледность и повязку на плече, светилось от радости. Он шагнул к Изабель, и не удержавшись, заключил ее в свои объятия, поцеловал в лоб:
— Изабель! Как же я скучал, ангел мой! Вы готовы? Что грузим?
Изабель даже забыла, что нужно смутиться, сама прильнула к мужчине на миг. Потом одумалась, обернулась:
— В доме сундук и несколько корзин. Только самое дорогое для сердца.
Альваро подал слугам знак, и те споро разместили нехитрый скарб на запятках кареты.