— О, как интересно, – Анна поерзала на стуле, крутя в пальцах ручку, и многозначительно воззрилась на Надю. – Я, между прочим, почти освободилась и тоже не прочь перекусить в «Луне». Возьмешь с собой? Если это не слишком нагло с моей стороны.
— Пойдем, конечно, — в голосе Надежды было больше спасительной смиренной легкости, чем радости. Хотелось дипломатично отказать подруге, но не стала.
Вечер получился прекрасным: было вкусно, душевно, музыкально. Игорь и Егор общались, как давние знакомые, явно найдя общий язык и проникнувшись взаимной симпатией. Анна походила на начищенную до блеска золотую монетку: вся лучилась и острила, блестя взглядами и сверкая улыбкой.
Ловя на себе пристальные, тягучие, как густой мед, взгляды Игоря, Надежда подумала вдруг, как давно не слышала голос Виктора. Он не звонил больше. Забыл, значит. Переболел своим юношеским чувством, как ветрянкой, и получил пожизненный иммунитет. Он остался в Москве, где просто будет жить дальше, утратив болезненное желание следовать по пятам за объектом своей одержимости. А она, дура, помня признания парня, до сих пор подспудно пыталась уловить в пространстве чужого города его незримое присутствие.
В уголках глаз зачесалось, Надя вышла из-за стола и отправилась в туалет. Там стояла перед зеркалом и, опираясь на край холодной раковины и не глядя на свое отражение, пыталась выровнять дыхание.
Почему? Ну, почему до сих пор со дна души или из каких-то невидимых временных пластов, в которых мы оставляем след, поднимается всякая шелуха и муть? Почему она вечно догоняет, как ни убегай, прилипает и мешает ясно мыслить, свободно дышать, чувствовать себя полноценной? Зачем баламутит мысли перед сном, насылает суету в ночных видениях, а из будничной рутины вдруг уносит туда, где воздух разряжен, как в недоступном высокогорье, под босыми ногами хрустят осколки, а на горизонте — только туман?
Надежда давно научилась все это будто бы не замечать, но постоянно, помимо своей воли, возвращалась в бесплодные земли. Потому бесплодные, что там обитало всякое, казавшееся нереальным, неправильным, недостижимым.
Не рука, а мысли и желания тянулись к сумке, где лежал телефон. Она может позвонить. Спросить, как он живет после всего. Как дела, как учеба. Услышит голос. Полузабытый и далекий. Но надо ли сдирать эту корочку и беспокоить то, что еще не зажило под ней?
Пройдет время, и прошлое уплывет, истает за горизонтом. Она подождет. А пока пристегнется ремнями безопасности, которые не позволят наделать глупых, отчаянных шагов.
— На-адь, ты чего ушла и не вернулась? Я уж подумала, что тебе поплохело.
Голос подруги выпнул из состояния рефлексии, как струя ледяного душа Шарко.
— Я в порядке. Просто в это время года всегда немного притормаживаю.
— Не немного, а основательно так, — Анна приблизилась к зеркалу, принялась придирчиво себя рассматривать. Поправила кудри, пригладила бровь, смахнула что-то невидимое со щеки и воззрилась на отражение Надежды. – Накатило вдруг, да?
— Накатило? – Надя сполоснула руки и отошла от раковины к сушилке. Шум прибора заглушил голос Ани, но слова все равно прозвучали отчетливо.