— Дочура моя… — отец обнял ее нежно и крепко, поцеловал в лоб, погладил по голове. Изучил тем самым, все ведающим взглядом, в котором мелькнуло понимание, какое Надежда последний раз, пожалуй, замечала в глазах отца в детстве, когда она, в порыве подросткового бунта, выкрасила пряди в синий цвет. Мама, естественно, страшно расстроилась, а папа каким-то немыслимым, бессловесным образом, без осуждения дал понять, что ему известна первопричина ее выкрутасов. Ну и все. Сейчас он так смотрел, будто знал, почему она сбежала в этот город. – Хорошо выглядишь, родная.
— И ты тоже, пап, — она приникла к Антону Геннадьевичу, украдкой вдыхая знакомый, умиротворяющий запах, который привез с собой отец: далекой Москвы, дома, парфюма, которому не изменял уже лет двадцать. Вечная, вневозростная классика, аромат уверенного в себе мужчины.
В свои годы папа выглядел заметно моложе, сохранял осанку, был подтянут и бодр. Но что-то в его голубых глазах изменилось. Или оно было всегда, а она просто забыла или не замечала?
— Ты не замерз? – разволновалась Надя, беря отца под руку. – Зря не заехал ко мне на работу за ключами. Ну, пойдем скорее, будем греться. Покажу тебе, как устроилась, хотя Вера тебе наверняка уже все рассказала.
— Рассказала, да, — Антон Геннадьевич улыбнулся уголком рта. – А я пока тебя ждал, немного прогулялся тут вокруг. Хорошее место, между прочим.
— Хорошее, — подтвердила Надежда, и отец понял по голосу дочери, что она говорит искренне.
Антон Геннадьевич удовлетворенно кивнул, словно ставя точку в обмене первыми впечатлениями. И опять Надя почувствовала какой-то дискомфорт, открыла уже рот, чтобы спросить, не случилось ли чего-нибудь, но решила набраться терпения и подождать, пока отец сам все скажет. А сказать, судя по всему, ему было что.
* * *
За соседской дверью скулила Шива, а у Нади, в унисон с собачьей жалобой, заныло сердце.
— Ты обратно, надеюсь, не сегодня? – спросила, пропуская отца в свою квартиру.
— Завтра вечером, рейс поздний, — ответил Антон Геннадьевич, осматриваясь. – Есть время пообщаться и наглядеться на тебя. Хотя, конечно, этого недостаточно.
Аккуратно поставил небольшую дорожную сумку, с которой ездил в командировки, на обувницу, заглянул в комнату.
— У меня тут не разгуляешься особо, но я тебе постелю на диване, а сама на полу посплю, — сказала Надя.
— На полу лягу я, — отрезал отец. – Мне для поясницы полезно. Есть, что бросить под спину? Одеялко какое-нибудь?
— Есть коврик спортивный.
— Вообще отлично, — одобрил папа.
Надя спорить не стала: знала, что бесполезно, потому даже и не пыталась.
Декабрьские сумерки стремительно и незаметно сменились вечером, снова повалил снег. Мгла вперемешку с белыми хлопьями спрятала реку и маленькие дома далеко внизу. С пятнадцатого этажа казалось, что высотка стоит где-то в конце земель и времен. Город будто исчез за окном, и в квартире стало тихо, только негромко звучавший альбом Василисы насыщал эту тишину жизнью, удерживал на грани реальности и чего-то неуловимого.
Они поужинали на кухне, поговорили обо всем. Антон Геннадьевич позвонил жене и передал трубку Наде. Мать и дочь пообщались так, словно виделись недавно, и мамин голос звучал по-особенному, мягче, с каким-то затаенным пониманием. Наталья дала понять дочери, что знает то, о чем не может сказать. Может, конечно, это Надежде только показалось. Последнее время ей много чего казалось.