— Нормально, — мой голос прозвучал сухо и сипло. — Нужно просто заехать в аптеку и рецепты отоварить.
Андрей Максимович кивнул, будто ожидал именно такого ответа:
— Я сам всё оплачу.
Я хотел было возразить, но спорить не было сил. В кармане оставалось от силы три тысячи рублей — всё, что у меня сохранилось после того, как сгорел клуб «Аид». Когда после встречи у заброшенного клуба меня накрыл очередной приступ удушающей тошноты и острая боль в животе, именно Сивов-старший заставил меня сесть в его машину и поехать в районную больницу. Спорить с ним было бесполезно.
Мы вышли на крыльцо. Южный осенний воздух был чистым и прохладным, но меня всё равно мутило.
— Глеб, ты вообще соображаешь, в каком ты состоянии? — Андрей Максимович придержал тяжелую дверь и посмотрел на меня с искренней горечью. — У тебя язва в тяжелейшей форме! Ещё пара дней такого режима, бесконечных нервов и полного отказа от еды — и тебя увезут на скорой прямо на операционный стол!
— Это просто язва, а не рак, — огрызнулся я, выпрямляя спину и упорно шагая к его машине. — Ничего со мной не случится. Я уже извинился за салон вашей машины, Андрей Максимович. Не надо читать мне нотации.
— Да бог с ним, с салоном! — махнул он рукой, садясь за руль. — Ты каждую неделю на стену от боли лезешь! Это нормальное поведение, по-твоему?!
Я отвернулся к окну, не желая продолжать разговор. За последние полгода боль стала моей привычной спутницей — такой же неотъемлемой, как мой высокий рост или светлые волосы. Каждую секунду дня желудок скручивало так, будто там мешали раскалённые угли.
Но сильнее всего горело вовсе не в животе. Горело в груди, когда я вспоминал Аню.
Я видел её в коридорах Академии почти каждый день. Она ходила, опустив голову, спрятав подбородок в воротник широкого свитера и сутуля плечи. А когда подбирала взгляд, её глаза казались стеклянными, дикими, насторожёнными. Она оглядывалась по сторонам, точно загнанный зверёк. Я пытался вспомнить, была ли она такой до того, как то грёбаное видео попало в сеть… И с ужасом понимал: нет. Она была другой. Живой, дерзкой, настоящей.
И самое паршивое — я должен был видеть её каждый божий день и делать вид, будто всё в порядке. Будто во мне ничего не разрывается на куски, когда она проходит мимо, даже не взглянув в мою сторону.
Хотя с клубом… с клубом всё получилось идеально.
От него остался лишь обугленный остов и груда дымящегося мусора. Последнюю неделю я буквально подпрыгивал от каждого звонка или стука в дверь, ожидая, что за мной приедет полиция. Аня была права: поджог — это серьезное уголовное преступление. Но просто забрать флешку из архива охраны, так где её спрятал Гена, я не мог. И раз уж я пошёл ва-банк, чтобы эта запись больше никогда не увидела свет, мне пришлось сжечь всё дотла.
Я постарался замести следы насколько это вообще возможно. Да и электрика в клубе действительно оставляла желать лучшего — старая проводка не выдерживала южной жары и мощного оборудования.
Сегодня утром комендант сухо сообщил мне по телефону: пожарные признали возгорание случайным. Замыкание.