— Не волнуйтесь, Маргарита Григорьевна, — я выдавливаю самую милую из своих улыбок. — Я сделаю всё, чтобы он стал именно таким.
Она заверяет, что пришлёт обновлённое расписание на почту, и я наконец выхожу из её прохладного кабинета на солнцепёк академического двора.
Воздух пропитан зноем, ароматом сухой травы и сладким запахом южных акаций. Мысль о том, что это мой последний год в «Олимпе», вызывает странную, сладко-горькую грусть. Я прошла через слишком многое за время учёбы: были и прекрасные моменты, и настоящая, леденящая душу грязь.
После того как на первом курсе я доверилась Глебу Вилкову, то самое слитое в паблики видео разлетелось по всей академии за считанные часы. И хотя никто так и не смог доказать, что на кадрах именно я — Глеб с дьявольским хладнокровием молчал, когда ролик стал вирусным, — я просто сломалась. Перестала есть, перестала спать, перестала выходить из комнаты. Я совершала безумные, отчаянные поступки, пока моя соседка по комнате не испугалась и не вызвала психологическую службу.
В итоге меня отправили на реабилитацию. Это был скорее комфортабельный загородный санаторий на морском побережье, чем больница: «Солнечный берег» утопал в зелени, там подавали исключительно органическую еду, по утрам мы занимались йогой на свежем воздухе, а по вечерам прогуливались вдоль прибоя под присмотром врачей. Там психотерапевт поставил мне диагноз «депрессивный эпизод» и прописал курс мягких препаратов, чтобы сгладить эмоциональные скачки. Лекарства действительно помогли. Через шесть месяцев я вернулась домой, готовая постепенно собирать свою жизнь заново.
Я честно пью лекарства, потому что с ними действительно проще. Но есть одна вещь, которую не способны заглушить ни лекарства, ни йога, ни прогулки у моря.
Это глухая, въевшаяся в самые кости потребность быть защищённой и любимой. Потребность, о которой я никому не рассказывала до тех пор, пока Глеб Вилков не растоптал моё доверие.
Всем нравится думать, что после травмы человек замыкается в себе навсегда. Но это не так. Иногда тебе просто отчаянно нужен кто-то, кто докажет, что мир состоит не только из предателей. Этот внутренний голод до сих пор иногда накатывает жгучей волной. Даже сейчас, идя по двору академии и замечая симпатичных парней, спешащих на занятия, я порой чувствую, как внутри всё сжимается от тоски по настоящему, искреннему теплу…
Щёлк!
Вдруг я замечаю Таисию, которая стоит, прислонившись к стволу огромного раскидистого дуба. За лето её светлые волосы выгорели на южном солнце и стали совсем золотистыми, а на переносице высыпали милые золотые веснушки. Она увлечённо что-то пишет в своём блокноте — ничего удивительного, её мама работает известным журналистом, и Тая мечтает пойти по её стопам. Я знаю, что она постоянно пытается выбить у редактора нашей академической газеты, Льва Борисовича, разрешение на расследования внутренней жизни «Олимпа». Но «Олимп», естественно, не любит выставлять свои тайны напоказ.
— Эй, красотка! — окликаю я её и слегка толкаю бедром.
— Аня! — её глаза мгновенно вспыхивают радостью. Тая буквально виснет у меня на шее, издавая визгливый девчоночий восторг. Я утыкаюсь носом в её вкусно пахнущие солнцем волосы и обнимаю её в ответ. — Я так скучала по тебе!