– Проверь-ка мой правый карман, – сказал папа.
Джейн проверила и нашла пакетик с леденцами. В шестидесятом доме карамель между приемами пищи есть не разрешали… но шестидесятый дом остался за тысячу миль.
– Видно, мы оба с тобой молчуны, – заметил отец.
– Да, но мне кажется, нам все равно весело вместе, – проговорила Джейн так отчетливо, как только позволяли ей склеенные карамелью зубы.
Папа рассмеялся. Какой же у него был понимающий смех.
– Я могу трещать как сорока, если есть настроение, – сказал он. – Но если его нет – мне нравится, когда меня не донимают. Ты как мое отражение, Джейн. Славно, что я решил послать за тобой. Ирен была против. Но я упрямый малый, если вобью себе что-то в голову. И недавно осознал, что хочу познакомиться со своей дочерью.
Папа не спрашивал о маме. Джейн испытывала благодарность за это – и все-таки ей казалось совсем неправильным, что он не спросил. Неправильной казалась и просьба матери не разговаривать о ней с отцом. Ах, тысяча неправильных вещей, и все же одна оставалась бесспорно и приятно верной. Она проведет с отцом все лето, и сейчас они вместе едут по дороге, живущей своей собственной жизнью: жизнью, которая бежала по ее венам, точно ртуть. Джейн осознала, что ни одно место и ни один человек не подходили ей больше.
Но даже лучшие поездки заканчиваются.
– Совсем скоро будем в Бруквью, – сообщил папа. – Я живу там последний год. Он пока остается тихим местечком. Я снимаю несколько комнат над лавкой Джима Мида. Его жена готовит постояльцам еду и считает меня безобидным безумцем, поскольку я пишу.
– А что ты пишешь, папа? – спросила Джейн, вспоминая о «Мирном урегулировании международных конфликтов».
– Всего понемногу, Джейн. Рассказы, стихи, эссе, статьи на разные темы. Даже книгу однажды написал. Но не смог найти издателя. Пришлось вернуться к своей халтурщине. Узри немого бесславного Мильтона[20] в моем лице. Тебе, Джейн, я доверю свою заветную мечту: написать эпос о Мафусаиле[21] . Какой сюжет! Вот мы и на месте.
«Местом» оказался уголок на пересечении двух дорог: постройка с лавкой по одну сторону и жилыми помещениями – по другую. Лавка выходила на дорогу, а противоположный конец дома закрывали палисадник с еловой изгородью. Джейн раз и навсегда освоила искусство соскакивания с двуколки, и сквозь низкую белую калитку с черной деревянной уткой-приманкой[22] на одном из столбов они прошли по красной тропинке, окаймленной ленточной травой и большими ракушками.
На них приветственно залаяла коричневато-белая собачонка, сидящая на ступенях. Со стороны двери донесся приятный пряный аромат горячего печенья, и из дома вышла пожилая женщина: тоненькая фигурка в белом фартуке, отороченном шестью дюймами кружева, и с самым красным лицом из всех, какие Джейн доводилось видеть.
– Миссис Мид, это Джейн, – представил ее отец. – Теперь вы понимаете, почему мне придется бриться каждое утро.
– Милое дитя, – проговорила миссис Мид и поцеловала ее. Этот поцелуй понравился Джейн больше, чем тетин.
Миссис Мид тут же приготовила Джейн хлеб с маслом и земляничным вареньем, чтобы «заморить червячка» до ужина. Джейн никогда прежде не пробовала земляничное варенье. Стол накрыли в безупречно чистой кухне, все подоконники были заставлены цветущими геранями и бегониями с серебристыми листочками.