– А потом, – горько добавила Джейн, – родилась я… и никто из вас меня не хотел. И вы больше не были счастливы.
– Не позволяй никому так говорить. Признаю, я совсем не хотел ребенка: меня переполняло такое счастье, что я не собирался ни с кем его делить. Но помню минуту, когда твои большие круглые глаза впервые зажглись, стоило тебе увидеть меня в комнате, полной других людей. Тогда я понял, насколько сильно желал твоего рождения. А мама – пожалуй, она хотела этого даже слишком сильно… по крайней мере, не хотела, чтобы тебя любил кто-нибудь еще. У меня точно и прав на тебя не было. Робин так погрузилась в материнство, что у нее не осталось ни времени, ни любви для меня. Стоило тебе чихнуть, как она тут же подозревала пневмонию и считала меня бессердечным, раз я не теряю голову. Робин боялась даже давать тебя мне на руки – вдруг я тебя уроню. Конечно, дело было не только в этом. Думаю, к тому моменту она поняла, что выходила за некоего мифического Джона Доу из своих грез, а он оказался не блистательным героем, а обыкновенным Ричардом Роу[79] . Одно накладывалось на другое: я был беден, и нам приходилось жить на мои средства. Я не мог позволить моей жене жить на деньги, которые присылала ей мать, – заставлял отправлять их обратно. И она вполне охотно их отсылала. Но потом мы начали ссориться из-за пустяков… ты же знаешь, Джейн, я бываю вспыльчивым. Помню, однажды я велел ей замолчать – но ведь каждый муж хотя бы раз в жизни говорит так своей жене. Неудивительно, что ее это задело… но ее задевало столько вещей, о которых я даже подумать не мог. Наверное, я не понимаю женщин, Джейн.
– Это правда, – согласилась она.
– Э! Что? – Папа удивился и не вполне обрадовался такому однозначному согласию. – Ей-богу… ладно, не будем спорить. Но Робин тоже меня не понимала. Она ревновала меня к работе: считала, я ставлю работу на первое место. Уверен, втайне Робин радовалась, когда издательства отвергали мою рукопись.
Джейн вспомнила, что мама тоже говорила о папиной ревности.
– Может, тетя Ирен как-то в этом замешана?
– Ирен? Ерунда! Они были лучшими подругами. Твоя мама ревновала меня к Ирен. Это не вина Робин…ее мама – такая ревнивица, каких еще поискать. Прямо-таки болезнь. В конце концов Робин поехала в Торонто, навестить родных. И отправила письмо, что больше не вернется.
– О, папа!
– Думаю, ее мать приложила к этому руку. Но Робин больше не любила меня. Я хорошо это знал. И не хотел видеть зарождающуюся ненависть в глазах, в которых видел любовь. Что может быть хуже? Поэтому не ответил на письмо.
– Ах, папа… если бы ты только послал его… попросил бы ее…
– Я согласен с Эмерсоном[80] : наивысшая цена, какую только можно заплатить, это просьба. Иногда слишком высокая. Год спустя я не выдержал… янаписал и попросил ее вернуться. Мы оба были виноваты. Я дразнил ее: сказал однажды, что ты похожа на обезьянку… и ты правда тогда ее напоминала, клянусь. Ответа не последовало. И я понял, что все тщетно.
У Джейн закрался вопрос. Получила ли мама то письмо?
– Все к лучшему, Джейн. Мы не подходили друг другу. Я был на десять лет старше, а из-за войны – и на все двадцать. И не мог дать ей всей той роскошной, хорошей жизни, какой она жаждала. Она поступила… мудро… оставив меня. Не будем продолжать этот разговор, Джейн. Я только хотел рассказать тебе то, что ты имеешь право знать. И не передавай наш разговор твоей матери. Обещай мне, Джейн.