– Этот ребенок ни перед чем не остановится, – заявила миссис Сноубим.
Тимоти помог повесить гамак между двумя елями: от папы толку в таких вещах было мало, пусть он и пообещал помочь, если она найдет ему рифму к слову «пальто».
Тимоти научил ее распознавать знаки на небе. Никогда прежде Джейн не чувствовала себя такой дружной с небом. Стоять на Лантерн-Хилл, когда перед тобой целиком раскинулись небеса, – чудесно. Джейн могла часами сидеть у еловых корней или в радостной золотистой лощинке среди дюн, любуясь небом и морем. Она узнала, что небо в барашках – признак хорошей погоды, а если облака перистые – будет ветрено. Алый рассвет предвещал дождь, как и темные ели на холме Маленького Дональда, когда они казались близкими и четкими. Джейн радостно встречала дождь в Лантерн-Хилл. Городской дождь она не любила, но здесь, у моря, другое дело. Ночами ей нравилось прислушиваться, как дождь шумит среди папоротников; нравились его звучание, запах, свежесть. Она любила выбегать под него и промокать до нитки. Ей нравились ливни, иногда проносившиеся над гаванью, туманные и пурпурные, в то время как погода в Лантерн-Хилл стояла ясная. Даже грозы ей нравились, если уносились к морю, за полосу тенистых дюн, и не подходили слишком близко. Но однажды ночью разразилась страшная гроза. Голубые мечи молний вонзались в темноту… гром гремел по всему Лантерн-Хилл. Джейн скорчилась под одеялом, сунув голову под подушку, когда вдруг почувствовала прикосновение папиной руки. Он поднял ее и прижал к себе, прогоняя возмущенных Питеров.
– Ты испугалась, Джейн?
– Не-е-ет, – храбро солгала Джейн. – Только… этонеприлично .
Папа расхохотался.
– Какое точное слово. Такой гром – оскорбление любых приличий. Но он скоро закончится – уже заканчивается. «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его»[44] . Ты знаешь, откуда это, Джейн?
– Похоже на Библию, – прошептала Джейн, стоило ей перевести дыхание после удара, который, должно быть, расколол холм на две части. – Я не люблю Библию.
– Не любишь? Джейн, Джейн, так не пойдет. Если человеку не нравится Библия, то что-то неладное либо с ним, либо с тем, как он с ней познакомился. Нам придется над этим поработать. Библия – замечательная книга, моя Джейн. Полная превосходных историй и лучшей в мире поэзии. Удивительно человечной «человеческой натуры». Невероятной, бессмертной мудрости, истины, красоты и здравого смысла. Да-да, мы с тобой посмотрим. Думаю, самая страшная гроза уже позади… а завтра снова увидим, как перешептываются маленькие волны в солнечном свете. Увидим волшебные серебряные крылья на отмели, куда выбираются чайки. Я приступлю ко второй песне моего эпоса о Мафусаиле, а Джейн будет терзаться сладкой мукой: завтракать дома или в саду. Холмы запоют песнь[45] … еще немного Библии, Джейн. Ты ее полюбишь.
Может быть – хотя Джейн казалось, что для этого должно произойти чудо. В любом случае, она любила папу. Мама по-прежнему озаряла ее жизнь, подобно воспоминанию о вечерней звезде. Но папа был… папой!
Джейн провалилась в сон, и ей приснилось, что она не может найти лук и папины носки, нуждающиеся в штопке.