Глава 23
Чтобы Джейн полюбила Библию, чуда, как выяснилось, не потребовалось. Каждое воскресенье они с папой шли на берег и читали отрывки. Джейн нравились эти вечера. Они брали с собой ужин и ели, усаживаясь прямо на песке. Любовь к морю досталась ей по праву рождения, как его части. Ей нравились дюны, нравилась музыка ветров, насвистывающих среди серебристого одиночества песчаного берега… нравились далекие туманные гавани, усыпанные огнями домов, точно бриллиантами, мерцающими в ясные голубые ночи. И она любила папин голос, читающий Библию. С его голосом что угодно звучало бы красиво. Джейн пришло в голову, что, даже если бы у него не было ни одной хорошей черты, она любила бы его за голос. Джейн нравились ремарки, которые он отпускал по ходу чтения: они заставляли слова оживать. Она и подумать не могла, что в Библии есть нечто подобное. Впрочем, папа и не читал про крузи и опоны.
– «При общем ликовании утренних звезд»[46] – в этой строчке высшая радость творения, Джейн. Разве ты не слышишь бессмертную музыку сфер?» Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!» – величайшее высокомерие, Джейн… не сравнится с самим Муссолини[47] . «И здесь предел надменным волнам твоим, – посмотри, как они перекатываются, Джейн, – доселе дойдешь и не перейдешь»[48] . – Величественный закон, которому они подчиняются, никогда не дает сбоя. «Нищеты и богатства не давай мне»[49] – молитва Агура, сына Иакея. Здравомыслящим он был человеком. Я не говорил тебе, что Библия полна здравого смысла? «Глупый весь гнев свой изливает»[50] , – «Притчи» особенно строги к глупцам… и поделом. Глупость порождает любые беды, а не зло.
– «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою»[51] . Высшая степень выражения чувств на всех известных мне языках… такие простые слова… Руфь говорит их Ноеминь. Всего пара слогов: автор этого стиха умел обвенчать слова, как никто другой. И умел с ними не перебарщивать. Джейн, лучшие и худшие вещи в мире можно уместить всего в три слова, а то и меньше: я люблю тебя… он ушел… он будет жить… она мертва… слишком поздно… и жизнь либо озаряется, либо разбивается вдребезги. «И замолкнут дщери пения»[52] , – тебе не жаль их, Джейн? Глупеньких, легконогих дочерей музыки? Думаешь, они заслужили такое унижение? «Унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его»[53] – плач предельной безысходности! «Расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим»[54] . Ах, Джейн, следы некоторых из нас далеко ушли от старых путей… мы не можем найти дорогу назад, как бы ни хотели этого. «Что холодная вода для истомленной жаждой души, то добрая весть из дальней страны»[55] . Ты когда-нибудь испытывала жажду, Джейн? Настоящую жажду… сгорая от лихорадки… думая о рае, как об источнике студеной воды? Я – да, и не раз. «Тысяча лет в глазах Твоих, как день вчерашний, что минул, как стража в ночи»[56] . Думай о бытии так, Джейн, когда переживаешь терзающие минуты. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[57] . Самая страшная и великолепная в мире фраза, ведь мы боимся истины и боимся свободы – вот почему мы распяли Иисуса.