Но у пустого места, оказывается, были знакомые.
— Спасибо, — бросил я Егору.
Я вернулся в мастерскую. Движения стали резкими и дерганными. Закрыть чертежи в тайник под половицей — это уже рефлекс, доведенный до автоматизма за месяцы жизни под прицелом. Загасить свечу. Накинуть кафтан. Проверить, заперта ли дверь на оба оборота.
Выходя в стылую ночь, я чувствовал, как липкий холодок страха ползет по спине. Мозг работал в режиме форсажа, прокручивая варианты один хуже другого.
Кто мог знать прежнего «Макса»? Собутыльник, которому тот задолжал штоф водки? Дальний родственник из деревни, приехавший просить денег? Кредитор? Или кто-то куда более опасный? Может, этот «Макс» был беглым каторжником, а не просто пьяницей? Или, не дай бог, замешан в каком-нибудь криминале, за который в 1810 году рвут ноздри?
Я шел за сгорбленной спиной Егора по темному двору, хрустя снегом, и только на полпути к воротам меня накрыло осознание, от которого я едва не споткнулся.
Это был мой первый выход.
Первый раз за все эти месяцы я покидал охраняемый периметр. Я был как заключенный, который так привык к уютным стенам своей камеры-люкс, что забыл о существовании огромного, враждебного мира снаружи. Там, за воротами, не действовала защита Императора. Там не было Николая с его титулом. Там была только ночь, Петербург и неизвестность, которая, судя по всему, явилась по мою душу.
Город за воротами Зимнего встретил меня пощёчиной ледяного ветра с Невы и неистребимой вонью большого города начала девятнадцатого века, где канализация — понятие скорее философское, чем инженерное. Факелы у парадного входа бросали рваные пятна света на мостовую, превращая каждую тень в потенциального убийцу. Я прищурился, пытаясь разглядеть посетителя. Мужик стоял чуть в стороне от караульного, у каменного столба ограды, и переминался с ноги на ногу, засунув руки в рукава армяка. Среднего роста, неприметный, словно специально созданный для того, чтобы его не запоминали. Одет не бедно и не богато — серый армяк, стоптанные сапоги, бараний треух, надвинутый на брови. Из тех людей, что растворяются в любой толпе, как сахар в кипятке.
Увидев меня, он не бросился навстречу, не окликнул. Он просто кивнул. Коротко. В сторону. Мол, отойдём, разговор не для чужих ушей. Жест человека, привыкшего к конспирации. Я последовал за ним, на ходу анализируя: походка ровная, военная, чуть враскачку — бывший строевой? Спина прямая, несмотря на попытку выглядеть сутулым. Руки, мелькнувшие из рукавов, — не крестьянские: нет той узловатой грубости, что отличает пахаря от горожанина, но и не холёные дворянские. Отставной унтер? Денщик? Мы свернули за угол, в проулок между флигелем и конюшенным двором, где тень от стены была густой, как дёготь. Здесь нас не видно ни из окон, ни от караула. Идеальный выбор точки рандеву.
Мужик остановился, развернулся ко мне лицом и впервые посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был цепким, как у человека, который привык взвешивать людей на невидимых весах: полезен — бесполезен, свой — чужой. И в этом взгляде не было ни грамма дружелюбия. Только холодный расчёт.