Но важнее было то, что лежало под рублем.
Записка.
Клочок дорогой веленевой бумаги, очевидно, вырванный из черновика. На нем, торопливым, пляшущим почерком, с кляксами — явно писали в спешке, пока никто не видит — было выведено всего несколько слов. По-французски.
«Pardonnez-moi. Je ne savais pas. Merci pour la leçon. N.» (Простите меня. Я не знал. Спасибо за урок. Н.)
Я смотрел на эти кривые буквы, и у меня, циничного айтишника из двадцать первого века, перехватило горло.
Он извинялся.
Великий Князь, без пяти минут самодержец, перед которым должны падать ниц, извинялся перед истопником. Это был разрыв шаблона. Баг в коде сословного общества. Он узнал, что меня хотели запороть из-за него. Из-за его солдатиков. И его это… пробило. Пробило ту броню, которую на нем наращивал Ламздорф.
Это был не жест жалости. Это был жест чести. Он признал во мне человека. Субъекта, а не объект.
Я спрятал монету и записку за пазуху, ближе к телу.
— Ну, Ваше Высочество, — прошептал я в темноту. — Донат принят. Подписка оформлена. Теперь я точно тебя не брошу.
* * *
Шанс «отработать донат» представился через два дня.
Морозы ударили лютые, трубы начали остывать быстрее, и нас с Саввой гоняли как проклятых, заставляя таскать дрова на верхние этажи, к запасным складам в коридорах. Охрана меня сопровождала, конечно, но теперь смотрела сквозь пальцы — видимо, решили, что раз меня не убили сразу, то я уже не так опасен.
Я тащил вязанку березовых поленьев по длинной галерее северного крыла. Здесь было холодно. Окна покрылись морозными узорами, сквозняки гуляли по паркету, заставляя пламя свечей в настенных шандалах нервно дергаться.
Впереди послышался шум. Громкие шаги, голоса.
— К стене! — шикнул на меня конвоир. — Баре идут!
Я прижался спиной к холодной стене, опустил голову, как положено холопу, прижимая к груди вязанку дров, словно щит.
Процессия выплыла из-за поворота.
Впереди шел он. Николай. В шинели с меховым воротником, в высокой фуражке (точно — кивер!). Бледный, прямой как палка. Рядом семенил какой-то жирный чиновник с папкой, что-то быстро бубня на ухо. Чуть позади — свита.
Князь шел быстро, глядя поверх голов. Его лицо было привычной маской — отрешенное, холодное, «романовское». Казалось, он вообще никого не видит вокруг.
Я стоял, не дыша. Вязанка впивалась в ребра.
Когда они поравнялись со мной, чиновник на секунду замолк, брезгливо огибая «грязного мужика» у стены.
И в этот миг, в эту долю секунды, Николай повернул голову.
Наши взгляды встретились.
Время словно лагануло и замедлилось. Весь мир — эти позолоченные стены, этот чиновник, конвоир — всё ушло в блюр, размылось. Остались только его глаза — серо-голубые, внимательные, живые.
Он узнал меня. Несмотря на сажу, на опущенную голову.
В его взгляде мелькнул вопрос. Получил?
Я едва заметно, одним движением ресниц, кивнул. И позволил уголкам губ дрогнуть. Не улыбка даже, а тень улыбки. Намек. Получил. Мы в игре.
Николай не остановился. Не сбился с шага. Его лицо осталось таким же каменным. Но я увидел, как на мгновение в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, что и тогда, над картой Аустерлица. Он чуть прикрыл веки — принимая мой ответ.