Это длилось меньше секунды. Пинг прошел. Пакет данных доставлен. Соединение установлено.
— … и поэтому смета на фураж требует пересмотра, Ваше Высочество… — продолжал бубнить чиновник, ничего не заметив.
Процессия прошла мимо, удаляясь в конец коридора. Только стук сапог и звяканье шпор.
Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот.
Ни слова не было сказано. Никаких бумаг не подписано. Но договор был заключен. Самый крепкий договор в мире — безмолвный пакт двух одиночек во враждебном окружении.
«Знания в обмен на крышу», — подумал я, провожая взглядом прямую спину подростка.
— Чего застыл? — пихнул меня конвоир. — Шевелись, дрова сами себя не отнесут.
Я удобнее перехватил вязанку. Дрова теперь казались легче.
— Иду, служивый, иду, — бодро ответил я. — У меня теперь, знаешь ли, есть стимул работать.
Игра перешла на новый уровень. Аккаунт верифицирован.
Глава 5
Зима в Санкт-Петербурге — это не время года. Это стихийное бедствие с пропиской. Ветры с залива дуют так, что кажется, они просачиваются сквозь стены, сквозь кирпич, сквозь одежду и кожу, превращая костный мозг в ледяную крошку.
Дворец промерзал. Несмотря на тонны сжигаемого дерева, углы в парадных залах покрывались инеем, а дамы на балах синели в своих декольте, напоминая замороженных кур в супермаркете.
Но настоящей головной болью управляющего Карла Ивановича была «Зеленая гостевая». Угловая комната в северном крыле. Проклятое место. Сколько бы дров туда ни вбухивали, температура там держалась на уровне хорошего морга. А через несколько дней туда должны были заселить важного прусского посланника. Заморозить дипломата — значит создать международный инцидент.
Я узнал об этом случайно, когда принес очередную корзину угля в канцелярию. Карл Иванович орал на старшего печника, тряся сизыми щеками:
— Ты мне что говоришь, олух⁈ Что значит «место гиблое»⁈ Я тебе это «гиблое место» сейчас устрою на конюшне! Пруссак приедет — что я ему скажу? Тулуп выдам⁈
Печник, мрачный детина по имени Ерофей, только мял шапку:
— Да топили мы, Карл Иваныч! Три воза березы спалили! Стены ледяные. Тяги нет, дым в комнату валит, а тепла — шиш. Перекладывать надо, а зимой кто ж кладет? Глина не схватится, треснет.
Управляющий схватился за сердце и потянулся к графину с водой. Ситуация — цугцванг.
Я поставил корзину. Громко. Так, чтобы уголь хрустнул.
— Дозвольте слово, Карл Иванович.
Оба обернулись. Ерофей посмотрел на меня как на говорящую табуретку, а управляющий — с усталой ненавистью.
— Опять ты? — простонал он. — Ты угля принес? Вот и вали отсюда. Без тебя тошно.
— Я могу поправить печь в Зеленой, — сказал я спокойно.
В кабинете повисла тишина. Ерофей хмыкнул:
— Ишь ты, прыщ какой выискался. Я двадцать лет печи кладу, а этот чумазый…
— Двадцать лет кладете, а дипломаты мерзнут, — парировал я, не глядя на него. Я смотрел только на Карла. — Ваше благородие, терять вам нечего. Если я не справлюсь — ну, запорете меня, делов-то. А если справлюсь — спасете свою честь перед начальством. И пруссака не заморозите.
Карл Иванович прищурился. В его глазах боролись бюрократический страх и надежда утопающего.