Кладка шла тяжело. Руки ныли от усталости. Я выкладывал каналы, сужал их, создавая «катализатор» горения, расширял камеру дожига.
Я делал не просто печь. Я делал реактор.
Ерофей пару раз заглядывал в комнату, скептически хмыкал, глядя на мою странную конструкцию внутренностей, но не лез. Ждал провала.
К ночи второго дня мы закончили. Печь стояла собранная, швы затерты. Выглядела она так же, как и раньше — благородно, в белых изразцах. Но внутри у нее теперь был новый «движок».
— Всё, — я вытер пот со лба рукавом, оставляя глиняный развод. — Теперь сушка.
Мы разожгли маленький огонек. Щепки. Нельзя сразу давать жар — разорвет. Нужно прогревать медленно, нежно. Я сидел у открытой дверцы всю ночь, подкидывая по одной лучине, слушая, как гудит и дышит мой глиняный голем. Я спал урывками, прямо на полу, просыпаясь от каждого треска.
К утру пришел Карл Иванович. С ним — Ерофей и еще пара лакеев. Управляющий выглядел так, словно его ведут на эшафот.
— Ну? — спросил он с порога. В комнате было прохладно. Не холодно, но и не жарко. — Где твоя «механика»?
— Рано, — прохрипел я, поднимаясь с колен. Спина хрустнула. — Глина сырая ещё. Но сейчас затопим по-настоящему.
Я заложил полную топку березы. Сухой, звонкой.
Чиркнул кресалом. Береста занялась мгновенно. Пламя лизнуло поленья, и огонь загудел.
Все напряглись. Ерофей сделал шаг назад, ожидая, что сейчас дым повалит в комнату, как это обычно бывало при нарушенной тяге.
Но дыма не было.
Пламя рвануло внутрь, словно его засосал пылесос. Печь загудела — низко, басовито и мощно. Это был звук работающей турбины.
Я закрыл поддувало, оставляя узкую щель. Огонь из оранжевого стал соломенно-желтым, почти белым. Режим максимального дожига.
Десять минут. Двадцать.
В гостевой стояла тишина. Карл Иванович нервно теребил пуговицу на жилете. Ерофей щупал изразцы.
— Холодная пока, — буркнул он злорадно.
— Терпение, — сказал я. — Теплоемкость. Слышал о таком?
И тут началось.
Сначала воздух вокруг печи задрожал. Потом тепло пошло волной. Не резким, обжигающим жаром, как от буржуйки, а мягким и плотным излучением.
Стенки печи нагревались равномерно. От низа до самого верха. Мой «колпак» работал. Горячие газы заполнили полость, отдали энергию кирпичу и только потом ушли в трубу.
Через час в комнате стало жарко. Реально жарко. Я снял жилетку. Карл Иванович расстегнул воротник.
— Дров сколько спалили? — подозрительно спросил Ерофей, заглядывая в топку. Там догорали поленья.
— Одну закладку, — ответил я. — Охапку. Раньше, говорите, три воза жгли?
Ерофей побледнел. Он коснулся дальнего угла печи, который раньше всегда оставался холодным. Одернул руку — горячо.
— Свят, свят… — прошептал он. — Как есть чертовщина.
Карл Иванович прошелся по комнате. Подошел к окну. Инея на стеклах больше не было — он стаял, потек ручьями.
Он повернулся ко мне. В его маленьких глазках светилось не просто облегчение. Там светился калькулятор. Он считал, сколько дров можно сэкономить в масштабах дворца. И сколько денег положить себе в карман на этой экономии.