— Это… сложнее, чем просто физика, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — В обществе работают другие законы.
— Ложь! — он вдруг ударил ладонью по столу. — Ты сам писал на первой странице: «Законы природы едины для атома и для звезды». Значит, и для империи тоже!
Он встал и начал ходить по комнате. Нервно, порывисто.
— Я смотрел на Ламздорфа сегодня утром. Он кричал на лакея. И я видел не генерала. Я видел… как ты там писал? Газ под давлением. Его распирает злоба, потому что он сам зажат. Он боится брата. И стравливает давление на меня. Это, как ты говоришь, просто механика.
Он остановился передо мной.
— Ты убил во мне страх, Максим. Я больше не боюсь его. Потому что я вижу шестеренки у него в голове. И они ржавые.
У меня перехватило дыхание. Я создал монстра? Или гения?
— Люди — не машины, Николай, — тихо сказал я. — У них есть душа.
— Душа — это пар в котле, — жестко парировал он. — Если котел дырявый — пар уйдет в свисток. Ламздорф — это свисток. А я…
Он вернулся к столу, закрыл тетрадь. Бережно, словно священное писание.
— Я хочу, чтобы ты написал Вторую Тетрадь.
— О чем?
— О том, как управлять этим паром. Не у себя в голове. А везде.
Он подошел к окну и посмотрел на заснеженный плац, где маршировали солдаты.
— Как построить систему, Максим. Трубы, клапаны, манометры. Только из людей. Я хочу, чтобы моя Империя работала как твоя паровая машина. Без сбоев. Без бунтов. Чтобы каждый атом знал свое место в кристаллической решетке.
Я смотрел на его прямую спину и понимал: я дал ему инженерную книгу, а он прочитал в ней инструкцию по созданию тоталитарного государства. Эффективного. Научно обоснованного.
— Напишу, Ваше Высочество, — прохрипел я. — Обязательно напишу.
А про себя подумал: «Господи, Макс, что ты натворил? Ты хотел дать ему свободу мысли, а дал чертежи клетки».
Но отступать было некуда. Процесс был запущен. Джинн вылетел из бутылки, и теперь его звали не Пар, а Николай Павлович Романов.
— И еще, — он обернулся, и на его лице вдруг проступила прежняя, мальчишеская, заговорщицкая улыбка. — Газовая труба. Я нашел медь. На складе, где лежат старые перегонные кубы с винокурни. Мы начинаем строить свет.
Я выдохнул. Слава богу. Пока — только свет.
— Тогда нам нужны пакля и свинец для пайки. И много, много наглости, Ваше Высочество.
— Наглости у нас теперь целый паровой котел, — усмехнулся он, похлопывая по карману с тетрадью. — И давление растет.
Глава 8
Систематизация — это наркотик. И я, кажется, подсадил на него будущего самодержца слишком плотно.
Николай менялся на глазах. Из его движений исчезала подростковая угловатость, заменяясь механической точностью автоматона. Он ходил по струнке, ел по часам, а учебную комнату превратил в филиал прусской казармы, где даже перья лежали строго параллельно краю стола.
В моей «черной тетради» он увидел не красоту вселенной, а идеальный алгоритм управления. Он хотел оцифровать хаос. Превратить живую жизнь в безупречный код без багов.
Это пугало. Я создавал не просвещенного монарха, а киборга-администратора.