Кристина ловила себя на том, что каждое утро, едва открыв глаза, первым делом порывисто смотрела на резной прикроватный столик — втайне надеясь, не появилось ли там запечатанного конверта с тяжелым фамильным гербом Макса. Но деревянная поверхность из дня в день оставалась безупречно пустой.
Сначала она судорожно и отчаянно искала ему оправдания, шепча в подушку: «Он слишком занят на фронте…», «Сейчас там идут ожесточённые, кровопролитные бои…», «Военная почта просто задерживается в пути…»
Тихие, мудрые слова Елены о том, что Максимилиан нисколько не похож на своего циничного отца и что он обязательно сделает всё возможное и найдёт выход, поначалу согревали её замерзающую душу, словно крошечный, слабый уголёк в остывающем камине. Она ложилась спать с хрупкой мыслью о том, что вот-вот на рассвете придет долгожданная весточка, полная если не полного прощения, то хотя бы скупой, сухой заботы.
Но одна неделя неумолимо сменялась другой, а леденящая тишина со стороны уехавшего мужа становилась всё более оглушительной, давящей и выжигающей всё изнутри. Это молчание начало действовать Кристине на измотанные нервы куда сильнее, чем постоянная тошнота и непрестанный, въедливый надзор целителя Дамира. Надежда, едва зародившись, начала стремительно улетучиваться и гаснуть, оставляя после себя лишь горький, отравляющий привкус сожженного пепла.
— Может, он действительно в глубине души уже смирился? — отчаянно шептала она своему бледное, измученному отражению в трюмо. — Может быть, циничный план моего отца — отдать первенца короне и просто жить дальше — кажется ему вполне приемлемой, разумной ценой за собственную безопасность и спокойствие нашей семьи?
Кристина десятки раз садилась за массивный секретер у окна. Дрожащей рукой она извела целую стопку дорогой плотной бумаги, пыталась подбирать нужные слова, но капли чернил лились на листы вместе с её слезами.
«Макс, я бы никогда не смогла… я бы ни за что не убила наше дитя! Мне просто было до смерти страшно…»
«Макс, прошу тебя… я скучаю по тебе так сильно, что мне физически трудно дышать».
«Ответь мне хоть что-нибудь… Прости меня за это проклятое молчание».
Но каждый раз, доходя лишь до середины очередного отчаянного письма, она неизбежно вспоминала его ледяной, пронзительный взгляд в ту роковую ночь. Вспоминала его сокрушительный, слепой гнев, жесткие стальные пальцы, въедавшиеся в плечи, и то, как беспощадно он уехал на рассвете, даже не коснувшись её руки на прощание и не бросив ни единого слова сквозь закрытую дверь.
Тогда королевская гордость, обожженная и израненная, вновь брала верх.
— Если я для него — лишь очередная тяжелая проблема, которую он с облегчением оставил глубоко в тылу, то я не стану унижаться и навязываться, — с ледяной, защитной решимостью говорила она себе, в очередной раз сжимая в кулаке и скомкав исписанный лист.
— Если он не хочет сделать хотя бы один шаг мне навстречу, не желает написать ни строчки, значит, его выбор уже окончательно сделан.
Её до глубины души ранило даже не столько физическое отсутствие писем с фронта, сколько горькое осознание того, что в самый важный, переломный момент её жизни — когда внутри неё с каждым днём расцветало их общее будущее — он предпочёл чужую войну и собственную задетую обиду своей жене.