Кристина медленно перевела взгляд с лица Камиллы на замерших девушек, чувству сильную, давящую духоту. Стены её изящной персиковой гостиной медленно и неотвратимо превращались в стальные тиски, выжимающие последние остатки воздуха. Каждое произнесенное распорядителем благородное имя отдавалось в её ушах глухим, болезненным ударом молота.
— Могу ли я… — голос Кристины предательски дрогнул на первом слове, но она тут же сжала зубы и вернула ему ледяную, безупречную твердость, — могу ли я заменить хотя бы одну из представленных претенденток?
В её воспаленных мыслях мгновенно вспыхнул образ Анабель. Тихая, искренняя, невероятно верная Анабель, которая сейчас наверняка без устали разрывалась между ранеными воинами в военном лазарете, спасая чужие жизни. Во всем этом холодном, чужом и насквозь прогнившем дворце Кристине была жизненно необходима хотя бы одна родная, не отравленная ядом интриг душа. Если бы Анабель находилась здесь, рядом с ней, этот надвигающийся кошмар стал бы хоть немного выносимым.
36
Вечером военный лагерь встретил Максимилиана привычным, въедливым запахом сухой гари, мокрой замёрзшей земли и густой оружейной смазки. Но если раньше этот упорядоченный хаос дисциплинировал его, собирал в кулак и заставлял работать холодный разум стратега, то теперь военный лагерь казался лишь убогой, фальшивой декорацией к затянувшемуся, беспросветному кошмару. Гвардейцы и простые солдаты вытягивались во фрунт вдоль главной аллеи, провожая своего генерала опасливыми, напряженными взглядами: от фигуры Макса веяло таким леденящим, смертоносным холодом, что даже самые закаленные в боях ветераны невольно опускали головы и отводили глаза.
Адриан ждал его у самого въезда, застыв в тени штабных знамен. Его двоюродный брат и бессменная правая рука — человек, который годами читал мысли и намерения Макса по малейшему движению брови или потяжелевшему взгляду, — лишь коротко кивнул и молча, без лишних расспросов последовал за ним в главный штабной шатер.
Внутри просторного шатра царил полумрак, разрываемый лишь тусклым светом единственной толстой свечи. Едва переступив порог, Макс сорвал с рук кожаные перчатки и швырнул их на дубовый стол, доверху заваленный топографическими картами, свитками и донесениями разведки.
— Докладывай, — бросил он, даже не оборачиваясь к брату и тяжело опираясь руками о края стола. Его голос прозвучал сухо, трескуче, точно хруст сухих ветвей под сапогом.
Адриан заговорил четко, без эмоций, по-военному чеканя каждый факт: о вынужденной потере важного северного склона, о стремительно нарастающей нехватке провианта и фуража в третьем полку, о высокой смертности в лазаретах и о том, что Кассиан Райан словно наперед предугадывает их каждый тактический ход, каждый скрытый маневр. Макс слушал, неподвижно глядя в одну-единственную точку на изношенном пергаменте, где свежие красные чернила обозначали линию жестокого фронта. Для него все эти сводки были уже не просто оперативно-тактическими задачами — это были тяжелые, забиваемые один за другим гвозди в крышку его собственного, рукотворного гроба.